bullochka: (Default)
и подумала - как же украсило мой серенький бложик присутствие "Мартовских дневников" [livejournal.com profile] wozhyk. как всё моё на этом фоне блёкло и мелко, как тускло.
bullochka: (Default)
"Партизанская республика.Акции протеста в минске 19-25 марта 2006 года / Д. Костенко, Фокс, А. Кашко и др./ под редакцией Е. Михайловской. Москва РОО "Центр "Панорама", 2006

В книге публикуются свидетельства участников мирных ацйи протеста против фальсификации итогов выборов президента Республики Беларусь 19 марта 2006 года. Хронологические рамки: 19 марта - начало апреля 2006 года. В издание вколючена краткая справка об истории, особенно новейшей, Республики Беларусь, и хроника основных событий с 2 по 25 марта 2006 года.

Другой тип документов, прредставленный в книге - это так называемые "памятки" и рекомендации для участников митингов. Они отражают настроение в среде протестующих, их ожидания и отношение к власти. Некоторые выглядят как инструкции МЧС. Другие проникнтуы черным юмором - чего стоит совет, если отрежут ухо, быстро положить его в пакет и бежать в медпункт.

Для студентов-гуманитариев, историков, журналистов, политологов.


На самом деле, вы всё это уже читали. А кое что - даже сами писали. Теперь у вас есть возможность получить этот сборник. Заказы оставляйте в комментах
bullochka: (Default)
"Мартовские дневники", похоже, живут своей жизнью. Это хорошо! Но всё-таки. Если вы сделали перевод, готовы опубликовать это в бумажных СМИ или как-то иначе способствовать их распространению, пишите сюда. Если просто нашли чей-то перевод (говорят, на английском их уже 3) - тоже кидайте ссылку. Репрессий за нарушение копирайта не будет ;)
Комменты скринятся
На английском
добавленіе http://community.livejournal.com/amnestyint/104628.html

http://www.belarusguide.com/main/index.html

http://www.sargasso.nl/archief/2006/03/22/berichten-uit-minsk/feed/
(Или это не английский?)

на литовском
http://blog.hardcore.lt/katiba/archives/007167.html
http://akademikai.lt/~4g/?p=4#more-4

На украинском
http://gazeta.lviv.ua/articles/2006/03/30/14173/

На польском
http://www.rzeczpospolita.pl/dodatki/plus_minus_060401/plus_minus_a_3.html
еще на польском
http://odkryjmybialorus.blox.pl/2006/04/Dzienniki-Marcowe.html
bullochka: (Default)
Калі ад тэленавінаў сьнег выпадае ў асадак,
хоць мала хто сумняваўся ў прагнозах на гэты конт;
калі мэтрапалітэн працуе безь перасадак,
а нехта па тэлевізары ратуе ўласны азадак
з экрана ля дому з надпісам HORIZONT;

калі шмат тысяч мабільнікаў разам лічаць гадзіны,
тым болей ад іх на плошчы ніякай іншай карысьці -
стаяць і чакаць свабоды, бо выбар цяпер адзіны,
у велькім і бардза пажондным - хто б там ні трындзеў! - таварыстве;

абуць на тры пары шкарпэтак цяплейшыя боты,
на злосьць халоднай вайне й атмасфэрнаму фронту,
бо выбар цяпер адзіны - стаяць і чакаць свабоды -
ад лесьвіцы ў стылі ампір да самага HORIZONTу.

Андрэй Хадановіч





Они на площади стоят.
Внахлест сцепились руки.
Весна, студенты, боль обиды,
Старых песен звуки.
Весна, студенты - сколько лет,
Тысячелетий было!
Мы знаем все, зачем мы здесь -
И только в этом сила.
Мы знаем, мы сюда пришли
Не потому, что звали,
Не по приказу -
Потому, что нам в лицо солгали.
Не по велению вождя,
Не чьей-то волей свыше -
А только правду рассказать.
И нас должны услышать.
Ну да, невежливо кричать.
Мы это понимаем.
Но только способа иного
Мы, увы, не знаем.
Ей вы! Великие вожди!
Ну как нам достучаться
До тех, кто с правдою в упор
Не пожелал встречаться?!
Но правды нету на земле.
А впрочем как и выше.
Студенты вновь поют, кричат -
И их опять не слышат.
Их вновь, ни разу не купив,
Десяток раз продали.
Одною ложью оскорбили,
Снова оболгали...
...И будут, будут говорить,
Что это малолетки!
Что там стояли за бутылку,
Шприц и сигаретку.
Ну хоть бы кто-нибудь спросил:
"О чем же вы там пели?"
Другими сказано, что было там
"на самом деле".
Опять же, снова как всегда.
И ведь не оправдаться.
И остаеться лишь одно -
Стоять, держать, держаться...
...А через лет стопятьдесят,
В учебниках нестрашных
Напишет кто-то - про других.
Наивных и отважных.
Про тех, про глупых,
Не умевших подсчитать итога.
Про тех, кто, если сгинул сам -
И это слава богу.
А то ведь хуже, за собой
И всю страну сгубили...
...Не сохранить, какими мы
На самом деле были.
Чего хотели, и к чему
В итоге призывали,
О чем кричали, пели,
И зачем мы там стояли.
И что за сила протекла
Ручьем по сжатым пальцам,
Когда осталось лишь одно -
Стоять, держать, держаться...

ereni




ПАМЯЦІ НАМЁТАЎ НА ПЛЯЦЫ КАСТУСЯ КАЛІНОЎСКАГА
(на матыў Bella chao)

“Выбар сьдзелан, усё бясспорна, –
прасьвяшчаў, прасьвяшчаў, прасьвяшчаў эфір, –
а ў іх палатках – шпрыцы і порна,
у іх бутэльках – не кефір!”

На экране жыцьцё стабільным
абвяшчаў, абвяшчаў, абвяшчаў канал,
ды на плошчы мент у цывільным
мяне ва ўсім пераканаў.

Кожны вечар як жыць маральней
павучаў, павучаў, павучаў TВ,
а па дарозе да прыбіральні
б’юць за мараль па галаве.

Ноч на плошчы была цікавай:
як гучаў, як гучаў, як гучаў наш сьпеў!
Ды забралі за тэрмас з кавай –
выпіць залпам не пасьпеў.

Гаварылі: “Ён адмарозак!”
Ён маўчаў, ён маўчаў, ён маўчаў пра сьцяг.
“Там, на плошчы, няма цьвярозых”, –
скажуць зранку ў “навасьцях”.

“Хуліганіў, – казалі сьведкі, –
парушаў, парушаў, парушаў закон”.
А на плошчы жывыя кветкі
грэб у сьметніцы амон.

Значыць, будзем стаяць на лёдзе –
падкачаў, падкачаў надыход вясны.
Але свабода ізноў у модзе,
але свабодзе ня скажаш “годзе!”,
але свабода шчэ на свабодзе,
на свабодзе – нашы сны!

Андрэй Хаданович




Автору "Мартовских дневников"
На кухне тепло, светло, Уютно, плита, телевизор
Сижу, выходя на улицу Редко, а в сеть споро
Мороз - где-то там, в прошлом, И снег где-то там, снизу
В городе нет площадей, Только кухни и мониторы

В городе нет площадей, Я не знаю, где петь песни
Пойти туда - не дойду, Только решусь - будет поздно
Остаётся абсурдное чувство: Жаль, что горе в другом месте
Что не можешь свою солидарность Выстрадать, высказать звёздам

В интересы добавил Галича, Хоть почти что его не знаю
Понял - буду сидеть с гитарой, Зажимать ля-минор на нервах...
Тут, на кухне. А там, в отделении, Своего суда ожидает
Автор новейшей истории, Номер сто тридцать первый.


не играла на флейте неделю-руки всё не доходят.
Её песенка-на мобильнике,чтоб быстрее проснуться
SMS-ки-ночами,днем- звонки: "Кто еще на свободе?"
О, как горек воздух джинсовой революции.

Вероятно, в учебник истории только цифры войдут,
Но не эти слёзы, нахлынувшие от строчек на мониторе -
а от них западает пробел. Люди лечатся от простуд.
Передачи... Листовки... Флеш-моб... "И будь осторожнее при разговоре"

Синева залегла под глазами: по ней опознать верней,
Чем по съемкам ГБ или ссылкам из интернета.
Обновляют списки задержанных. Проверяем списки друзей.
О, когда же ты запоешь о весне,моя флейта

Булочка




Май-данность
Фоксу, Даше, Диме и остальным

Его спросили: "Ты поляк?"
И он сказал: "Поляк".
Александр Галич

Не от нечего делать - а потому, что темно,
Либо свечка в окне - либо тёмное окно,
Даже если там люстра в триста ватт и разливают бульон,
Там тебе объяснят, что на самом деле как,
Что политика - игра, а ты - наивный дурак,
И разумных доводов на этот счёт приведут миллион.

И так всё логично - мурашки аж!
Все расскажут тебе, что свобода - блажь,
Что на площадь не пойдёт, кто в своём уме.
А ты понимаешь: нет, так дальше нельзя,
От обиды и гнева закипают слёзы в глазах,
И лучше в тюрьме, чем всю жизнь по шею в дерьме.

А тебе говорят: беды не зови,
Ты хлебай помои, ты смотри ТиВи,
Ну диктатор - но людей не жрёт, не Бокасса, нет,
На улицах порядок, эх, страна хороша...
А ты понимаешь - больше нечем дышать,
Выжгла воздух ложь - в твоём дому, в твоей прекрасной стране.

А тебе говорят: всё это Запада рука,
Ты за доллары продался, а иначе никак,
Вот уже покажут вам, наймиты, кузькину мать!
Тех, кто это говорит, ты звал когда-то "друзья",
А сейчас понимаешь - нет, не сможешь ничего доказать,
Не услышат, не увидят, не поверят, не хотят понимать.

А ещё говорят: нет смысла у борьбы,
В девяносто первый год я сам на баррикадах был,
Свергнут гадину одну - готово место для сволоты другой,
А вы - толпа, слепцы, бараны, вас подставить легко...
А ты идёшь на площадь вовсе не за вожаком,
Не за президентом, не за богом во плоти - ты идёшь за собой.

Ты идёшь за собой, это твоя струна,
Да, жизнь одна - так ведь и совесть одна,
Это твоя страна, это правда твоя, это выбор твой.
Твоё оружие - воздушный шарик, окуджавский мотив,
Круглый выдох-вдох, сияющий на солнце - его попробуй запрети!
Ты отпускаешь шарик - на свободу, в голубой небосвод.

Татьяна Луговская




Пяць дзён ад рана да рана
Твой горад дыхаў з апаскай
Твой горад горад тырана
Вучы альбанскую

Ля ГУМу ўжываюць гуму
Будуюць жывы рэдут
А горад
твой горад
падумаў
“ученья идут»

Мільёны дуль у кішэні
З мільёнаў вуснаў ні гуку
Так гэта былі вучэнні
Падзякуй ім за навуку

Навуку вымавіць “годзе!”
Навуку выгукнуць “хопіць!”
Твой горад горад у горадзе
Якога ніхто не захопіць

Андрэй Хадановіч

bullochka: (Default)
ЭПИЛОГ.
15 апреля.
Ледяное стало б теплым, а горячее –остыло
В компромиссах перемирий к окончанию войны
Белым флагом с голубиной лапкой над сплошной могилой,
Если б не было нам смерти и весны…
А.Непомнящий.

Вчера над Минском весь день были тучи, а воздух всё же потеплел. Весна потихоньку отвоёвывает позиции.
Поздно вечером вместе с тем человеком, чьё имя я твердила в белом дворике на Окрестина, мы шли по набережной вдоль Свислочи, возле Немиги. В черной воде дрожало отражение совершенно сказочного Троицкого предместья на другом берегу. Молчаливо вздымался за деревьями огромный купол Оперного театра. Было в его молчании что-то сообщническое. Месяцев пять назад, забравшись туда по ржавым пожарным лестницам, в такое же ночное время с его верхней точки я смотрела на Минск.
Впереди на асфальте мы увидели рисунок мелом: ангел с огромными крыльями, на лице улыбка. И подпись:
«Портрет ангела-хранителя»
А рядом были стихи, твердо выведенные цветным мелком:

Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье,
Белых павлинов
и стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Чая с малиной
и женской истерики.
А я была его женой.

Эти стихи Анна Ахматова написала про Николая Гумилева, расстрелянного в 1921 году за участие в «белогвардейском мятеже».
В этот момент я поняла еще кое-что важное. Я ЛЮБЛЮ этот удивительно красивый город, где на асфальте пишут стихи Ахматовой. Притихший, подобравшийся, но не сломленный город, весь в маленьких траурных ленточках—молчаливом протесте. Люблю Верхний город, спрятанный, как шкатулка с чудесами, между огромными современными зданиями. Люблю гордый Свято-Духов собор, белую Ратушу с певучими часами, бронзовых Почтальона, Амазонку, Девочку с зонтиком, Фотографа и прочую братию.
Люблю людей, которые здесь живут. Пока есть кому вязать на перила черные ленточки и писать на асфальте строки Ахматовой,-- я не хочу, не могу, мне НЕЛЬЗЯ умереть или уехать отсюда (что, в сущности, одно и то же).
Мне нужно еще многое сделать в этом городе. Рассказать всем, кто захочет услышать, КТО и ЗАЧЕМ стоял на площади. Подсунуть ребятам в клубе книги Оруэлла и Булгакова, Короткевича и Орлова, Достоевского, Солженицына, Брэдбери, Крапивина. И «Балладу о книжных детях» Высоцкого—как эстафетную палочку.
Сходить 19 апреля в БГЭУ, где преподаватели заставляют одногруппников нашей Тани устроить над ней так называемый «товарищеский суд». Чтобы принудить студентов к такому позорищу, пригрозили разогнать группу и всех отчислить. Ничего, мы им устроим «товарищеский суд»! Придём с цветами, воздушными шариками, будем стоять, сколько понадобится. Спросим у преподавателей, помнят ли они такой архаизм—«совесть».
А 26 апреля надо сходить на «Чернобыльский шлях». И желательно вернуться оттуда: если меня второй раз загребут на несанкционированном митинге (шествии), меня, возможно, будет ждать уголовная статья и до 2 лет тюрьмы. Не хотелось бы: у меня здесь, на свободе, непочатый край работы.
Я кое-что задолжала своему городу и стране. Ни много, ни мало—жизнь. Жизнь без страха и лжи.
Далучайцесь!
P.S.
Мне хотелось бы закончить вот так—светло и ясно, но я не могу. Когда эта книга уже готовилась к печати, пришли плохие вести. Очень плохие.
У нашей Ирки Завадской умер от сердечного приступа отец. Его вызывали в деканат колледжа, он вернулся домой намного раньше дочери и жены. Его нашли уже мертвым.
На собрании в поддержку Тани Дедок люди в штатском задержали 11 человек, и где они—сейчас неизвестно. Я сама еле унесла оттуда ноги: мы спешили к метро, а за нами на дистанции 3-4 метра шли четверо гэбэшников. Улыбались. В открытую снимали на видеокамеру.
По всей стране идут аресты и задержания активистов.
Но мы держим сцепку! Площадь продолжается. Мы повторяем единственное заклинание, которое может помочь и нам, и стране:
ДА-ЛУ-ЧАЙ-ЦЕСЬ!
bullochka: (Default)
2-3 апреля.
Последние сутки проходили довольно-таки тяжело. Три раза спрашивали у охранников, который час. Катя жаловалась, что она не выдержит эти последние несколько часов, что они тянутся бесконечно медленно. Девчонки слонялись по камере, сидеть уже никто не мог.
Я постаралась успокоиться и представить себе, что меня ждут еще пять суток. Как Юлю Болонкину, которая лежит рядом с высокой температурой и кашлем, и грустно смотрит на наше нервное расхаживание по камере. Весь день читала книжку, даже когда слезились глаза. А под вечер люди стали отключаться и засыпать—те, кто был на это способен. Сначала Катька ныла, что ни за что не сможет заснуть,—а потом успешно свернулась под спальником и засопела.
Многие планировали не спать, общаться до 3 ночи, но это оказалось тяжело. В общем, когда охранники пришли нас выводить, они были в шоке! Вся «палата» крепко спала, как будто никто и не собирался на свободу. Нас еле растормошили.
Сборы в суматохе, прощание с грустно-грустной Юлькой, я еле собрала свои свитера и спальники, а одеяло оставила «в наследство».
Ожидание на коридоре, пока нам вернут изъятые вещи. Подписываю какую-то бумагу, что претензий не имею. Нас провожает начальник тюрьмы.
--Ну, девчонки, дай Бог вам больше сюда не попадать!
--До свидания!
-- До 27 апреля! -- машет рукой кто-то из девчонок.
3 апреля-13 апреля. Лампады. Сцепка.
Мы вышли на крыльцо, полностью уверенные, что встречать нас в 3 часа ночи никто не придет. Большинство девчонок даже не передавали информацию друзьям и родным, чтобы не беспокоить их перед понедельником. Решили, что не спеша пойдем к метро, подышим, посмотрим, как встает рассвет, пообщаемся.
Вокруг разлилась огромная глухая ночь, на фонарях висел сырой теплый туман, пахло свежей землей, дождем. Мы остановились перед крыльцом: хотелось повернуться лицом к дверям, только что закрывшимся за нами, и спеть что-нибудь эдакое.
И вдруг из-за угла показались—одна, другая, третья!—лампады и свечи. Они двигались к нам и показались мне сначала сияющим облаком. Потом я разглядела людей, которые их несли. Несколько десятков людей шли нам навстречу. Плеснули голоса, крик, смех, плач. Мы оказались в самом центре толпы, обнимались со знакомыми и незнакомыми людьми. В глаза ударили вспышки фотоаппаратов. Незнакомый дедушка тряс меня за плечи и что-то говорил. Я потом поняла, что, и взяла-таки у него алую гвоздичку.
А потом я увидела среди толпы Николая. Он стоял и смотрел на меня, свеча освещала его лицо очень ровным золотистым пламенем. И это было как рассвет, который только еще начинается, после долгой ночи.
После нас развозили по домам. Люди, приехавшие на машинах, бродили среди толпы и спрашивали, кому куда надо ехать, кого надо забрать. Незнакомые люди, приехавшие в ночь с воскресенья на понедельник, перед рабочей неделей, чтобы нас встретить.
Наверное, там, перед тюрьмой, впервые возникло у меня новое ощущение, которое потом никуда не исчезло, как родник, который не может пересохнуть даже в самую засуху.
Оно росло с каждым звонком близких друзей и далёких знакомых, которые с тревогой спрашивали, как я себя чувствую после тюрьмы, и не надо ли чем-нибудь помочь. Оно пробивало себе русло, когда я слушала новые и новые рассказы:
-как в ночь захвата наши близкие поднимали друг друга с постели звонками и СМСками—и к 5 утра уже никто из них не спал.
-как друзья, знакомые и коллеги обрывали телефоны судов и тюрем, разыскивая нас. Неимоверными усилиями пробивались в залы суда и на свидания. Неимоверными ухищрениями передавали записки. Держали связь с правозащитными организациями и независимыми журналистами: информация распространялась со скоростью молнии. Подстраховывали нас, где могли, на работах, брались за наши срочные дела, успокаивали наших родителей. Знакомились друг с другом, часами стоя в очередях, чтобы передать передачу. Менялись адресами и телефонами. Организовывали каждый день передачи, договаривались, чтобы не нести одно и то же.
После рабочего дня ехали в магазин, закупать продукты. А на следующий день—утром или в обед— снова отправлялись к тюрьмам.
-как Пашка написал открытое письмо всем журналистам государственных СМИ, чьи электронные адреса нашел в Интернете. В этом письме он просил не лгать, рассказывать правду, вспомнить о совести. И впервые, наверное, подписал своим полнымі именем и фамилией.
-как каждый день в Минске шли и идут до сих пор флэш-мобы. Как в мусорницу с надписью «БТ» возле телецентра навалили гору лапши. Как люди пришли на Главпочтамт и заявили, что они хотят помочь Минскому коммунхозу, который, судя по его иску, совершенно разорился на уборке с площади остатков палаточного городка . И выстроились огромные очереди в кассы, и каждый говорил, что вот, со стипендии (зарплаты) отжалел тысячу-две, чтобы коммунальщики не загнулись от голода.
А в Музее Великой Отечественной войны, сотрудники которого заявили, что тоже якобы потерпели колоссальные убытки, перестали давать посетителям книгу благодарностей. Потому что несколько человек успели туда написать что-то вроде: «Пришел. Память ветеранов почтил. А вам должно быть стыдно за ваш иск. Вот вам ваши тридцать сребренников». Оставляли в книге мелочь и уходили.
-Как мои друзья 25 марта ходили, по их выражению, «пинаться с ОМОНом», и стояли на Октябрьской площади живой цепью, взявшись за руки, пытались остановить военных, не дать им смять и рассечь толпу. Как вышли на улицы, черт побери, 40 тысяч неравнодушных людей! Жаль, что невозможно каждому из них сказать «спасибо» лично. Особенно тем, кто был избит, попал в больницу или тюрьму.
Как дворами, по-партизански, люди пробирались 25 марта на Октябрьскую площадь и к скверу Янки Купалы. Как знакомый мой, Андрей Ходанович, поэт, переводчик, преподаватель, срывая голос, то ли пел, то ли яростно скандировал перед многотысячной толпой в сквере написанную буквально за сутки песню «ПАМЯЦІ НАМЁТАЎ НА ПЛЯЦЫ КАСТУСЯ КАЛІНОЎСКАГА».
-Как известные философы, журналисты, учёные, писатели, музыканты составили воззвание к белорусскому народу: «Праўда и свабода альбо гвалт і хлусня”. “...Мы, беларускія інтэлектуалы, людзі мастацтва і культуры, журналісты, звяртаемся да сваіх калег, усіх сумленных грамадзян Беларусі з заклікам не падтрымліваць дзеянняў рэжыму, скіраваных супраць уласных грамадзян, дэмакратычных каштоўнасцяў, нашай культуры і мовы.
Не бойцеся! Перамога Свабоды непазбежная”
Это уже не просто родник, это чувство—как река. Чистая. Полноводная. Неудержимая. И она ширится с каждым человеком, который звонит и предлагает помощь. Таким обыденным и чуть смущенным тоном—предлагает пожить у него несколько месяцев. Найти толкового юриста. Помочь в поисках работы. Оказать врачебную помощь. Или просто приходит, молча обнимает меня, оставляет пакет с продуктами и смущенно выскакивает из кабинета.
Так вот об этом чувстве. В окрестинских коридорах я разговорилась с ОМОНовцем и он, вспоминая штурм, сказал:
«А сначала вы хорошо держались, когда сцепились так крепко все вместе! Мы даже не знали, что делать, когда вы держались друг за друга».
В его голосе сквозило невольное уважение и даже что-то вроде одобрения. Это была очень важная фраза, она многое позволила понять. С того момента и до сих пор во мне все крепнет и крепнет ощущение: сцепка никуда не делась, мы держимся крепко, как никогда раньше. И значит, все в порядке. Я в сцепке. Как и там, когда мы сели на площади: слева плечо, справа плечо, руки сомкнуты под локоть с соседями, сам вцепился в человека спереди, и кто-то так же крепко держит тебя сзади. И страх уходит: среди сомкнутых плеч ему нет места.
Я—в сцепке. Только эта незримая сцепка больше и сильнее, чем на площади. И она растет, крепнет, с каждым днем. С одной стороны я чувствую теплые плечи «сокамерников»-- всех, кто узнает друг-друга по особому «политкаторжному» кашлю и, знакомясь, представляется примерно так:
--Юра. 15 суток. Сидел на Окрестина.
С другой стороны рядом в сцепке женщина-врач, которая осмотрела меня на дому и погнала лечить острый бронхит, нажитый в тюрьме. И знакомый милиционер, который написал, что он нами восхищается, и в его доме я всегда найду помощь, если буду в ней нуждаться. И друг-преподаватель, который при встрече попросил листовок: «ну свой-то дом я точно «обслужу». И многие, многие другие люди. Как говорится, смотри выше.
Сейчас в сцепке если не бОльшая, то достаточно большАя часть нации. Надеюсь, этот процесс уже не остановить. Критическая масса достигнута. Цепная реакция пошла, но это реакция не распада, а наоборот, обьединения. Пусть медленно, пусть многие люди пока еще в растерянности и не знают что делать. Ничего, новое время откует новых лидеров. Главное—этот глухой гул подпольного протеста, который рвётся наружу. Главное—что многие люди начали думать по-новому. Да что там—просто начали ДУМАТЬ. Мы стали другими—и те, кто стоял на Майдане,и те кто стоял в очередях у тюрем. И это главная наша победа.
Тоталитаризм, как и разруха,-- не в сортирах, а в головах. Тоталитаризм—это мой отец, который слепо верит БТ. Это неизвестный коллега, «услужливо» положивший на стол моему шефу видеокассету с записью «Евроньюс». Это студент, струсивший и проголосовавший по приказу декана досрочно. Это начальник, который увольняет сотрудника, отсидевшего 15 суток, причем делает это не потому, что так уж любит существующий режим, а из страха. Из этого слепого, темного, нерассуждающего страха, который воплощен в универсальной формуле: «как бы чего не вышло».
Печально, но факт: Лукашенко в Беларуси—это было вполне закономерное явление. Тоталитарную систему не под силу установить одному человеку или даже группе людей. Для этого нужна ГОТОВНОСТЬ покорного большинства. Несвобода в стране начинается с несвободы и страха в душе отдельного человека. С готовности (и даже подсознательного желания) подчиниться, передоверить ответственность за себя, детей и страну очередному «батьке». С желания «промолчать» и «не ввязываться». С привычки жить подлостью и рабским подобострастием, унижаться, трепетать начальства, стучать на коллег, трястись за свое драгоценное рабочее место.
Но коль вся несвобода начинается с той, которая в голове, то справедлив и обратный тезис. Свобода тоже начинается в головах.
Там, на белорусском Майдане, мы обрели в первую очередь внутреннюю свободу. Когда смотрела фотографии ОТТУДА, поражалась, насколько у людей были счастливые, сияющие лица. Майдан, как грехи, отпустил наш страх. Сейчас, когда на меня пытаются надавить или запугать, я тут же вспоминаю: черная стена вокруг лагеря, белая ледяная стена на Окрестина, -- и понимаю, что сейчас вещи, которых я боюсь, можно пересчитать по пальцам одной руки.
Потрясающее, никогда раньше не испытанное ощущение внутренней свободы—вот главное, что мы вынесли для себя с Майдана. Все получилось. Мы в сцепке, и она не распадется. Пусть на площади нас было немного—но на каждого из нас приходилось 10 человек, которые не прошли кордоны, слегли с температурой, собирались прийти с утра. И как минимум 100 тех, которые носили на площадь еду и горячий чай, готовили позже передачи и флеш-мобы, разбрасывали листовки, неделями не вылезали из Интернета, составляли списки задержанных. Писали стихи и песни. Публиковали открытые письма и заявления.
А сколько на каждого из нас приходится людей, которые наконец-то начали думать, поверили в себя и свой народ—бог весть. Может, и по тысяче.
Сейчас Беларуси не столько нужен героизм, сколько элементарная человеческая Порядочность. Так и вижу рецепт от тоталитаризма: 100 мг. Порядочности на душу населения. Ежедневно.
Порядочность -- это способность отказаться от навязываемых нам правил театра абсурда и лжи. Способность сказать своё личное маленькое «нет» режиму. Не отчислять «политических» студентов и уговорить коллег этого не делать. Не увольнять сотрудников, побывавших на сутках. Не участвовать в уродских «товарищеских судах». Не писать «заказных» политических статей. Не промывать мозги школьникам. Не тянуть молодежь насильно в БРСМ.
В наших партизанских условиях и фига в кармане—оружие. Если она крепко свернута.
Народ белорусский—не быдло! Теперь я это точно знаю, и за таким знанием СТОИЛО идти на морозную нашу площадь, а потом в тюрьму. Как бы там не обернулось—я СЧАСТЛИВА, что там была. Нам было ради кого стоять.
bullochka: (Default)
30-31 марта я дневников не вела. В ночь с 29 на 30 марта мне стало очень плохо. Температура, судя по ощущениям, была под сорок, ломило все тело, на грудь будто камень навалился, дышать было тяжело. Когда среди ночи Петрович открыл окошечко, я приподнялась и единственное что сообразила сказать:
--М-мне плохо!
Видимо, видок у меня был не очень. Охранник впечатлился и предложил (!) вызвать скорую. Когда я отказалась, милиционеры принесли мне кружку кипятку, антигриппина и каких-то антибиотиков (!!). Сочувственно смотрели из дверей, как я выбиваю зорю зубами по краю кружки. И потом еще не раз в течение дня осторожно спрашивали:
--Ну, как ты себя чувствешь?
Антигриппин. Антибиотик (в упор не помню название). Спать. Встаю с большим с трудом, поэтому о зарядке приходится забыть. Девчонки поят меня чаем и соком. Эти два дня почти не помню: почти все время вязкое дремотное забытье. Только к обеду 31 марта прихожу в себя.
Тюремные записи продолжаются с 1 апреля
1 апреля (девятые сутки) Один и мед поэзии. Песнь о нибелунгах. Массаж.
Начиная где-то со вчерашнего вечера в камере вошли в моду долгие рассказы на ночь. Если в первые сутки из всех просто перли впечатления, то сейчас стало гораздо тише. У тех, кто простужен, просто нет сил громко говорить. Игры надоели. И что самое плохое—недостаток света. Вонючая параша в углу, грязный пол, недостаток воздуха—это плохо. Но свет… этот прокуренный полумрак—вот что самое ужасное. Потому что в камере невозможно долго читать, очень трудно писать. Через полчаса у тебя начинают слезиться и болеть глаза. Еще через полчаса у тебя заболит голова—и делать уже ничего не можешь. Если бы не это—всё было бы гораздо проще. Книг мне принесли достаточно и все—любимые. Со мной в камере Крапивин, Короткевич и Танда Луговская. Упорно, отирая слезы с горящих глаз, перечитывала «Гуси, гуси, га-га-га!»
Мы стараемся по очереди читать вслух. Вчера полдня читали Короткевича—«Кніганошы», “Скрыпка дрыгвы і верасковых пусташаў”. Жаль, не было в камере «Сівой легенды” и «Ладдзі роспачы”. Вчера вечером, когда ложились спать, народ долго не мог заснуть и попросил рассказать сказку. Мы с Юлькой Болонкиной долго перебивая друг друга, вспоминали нашу любимую сказку «Каменное сердце». А потом меня-таки уговорили: рассказала «Ладдзю Роспачы».
Вообще вчера был хороший день. Днем нам приносили кипяток. Удалось вытребовать прогулку – вторую за всё это время. Подышали свежим воздухом. Помню, меня поразило, насколько яркие были все цвета там, под солнцем. Все как будто светилось изнутри, аж слезились глаза. Фиолетовая куртка Любы была как ультрафиолетовая лампа. Непривычно четкие черты лица у всех. И синяки под глазами. И –воздух, много воздуха!
После улицы глаза долго привыкали к полумраку. Но до вечера все были бодрые и веселые.
А сегодня с утра всех что-то ломануло. Болят головы и суставы, нет сил на элементарные вещи—например, встать и отыскать на подоконнике витамины. Эта вялость—хуже всего. С ней надо бороться, заставлять себя хоть что-то делать, только не валяться, тупо глядя в потолок.
Сегодня утром попросили еще чего-нибудь рассказать. Что называется, девчонки сами нарвались…
Попросила всех представить, что мы находимся в средневековом замке, за окнами метель, впереди долгий зимний вечер. И пересказала, насколько смогла вспомнить, «Песнь о Нибелунгах». Народ слушал на удивление внимательно. Местами меня «забирало», и я будто воочию видела перед собой злые глаза Хагена, печальную и гордую Кримхильду, Зигфрида в роговой коже.
Потом немного вспомнила скандинавскую мифологию—рассказала про то, как бог Один добывал мед поэзии. Катя посреди рассказа заснула и приснилось ей, будто брат зовет её на какую-то ярмарку и говорит:
--Пойдем, там Один учит людей поэзии, и самые лучшие стихи будут воплощаться в жизнь!
Под вечер Юлька Болонкина взялась делать мне массаж. Настоящий спортивный массаж!-такой жесткий, что я хохотала, ругалась и орала от боли на всю тюрьму. Охранники даже сбежались посмотреть, все ли мы живы…Зато как похорошело спине и шее…Так же повезло и Яне, а потом наша Юлька устала так, что у нее задрожали пальцы, и легла спать.
bullochka: (Default)
29 марта (Шестые сутки)
С утра зверски болит горло. Но «Скорую» вызывать не хочу. Как говорят, дни, которые отлежишь в больнице, в зачет нашего «срока» не идут. Значит, больница-- это просто увеличение ареста: подлечишься –и снова в тюрьму?
К тому же, врачи «Скорой забрали нашу Вику с обожженным подбородком в больницу, а там её чуть не отказались лечить, когда узнали, что она—с Площади. Замордованная медсестра средних лет вообще сказала: «Катись-ка ты на…, тварь! Сумела на Площади стоять, сумеешь и в тюрьме прожить»
Бедный, бедный зомбированный народ! Народ, который научили ненавидеть собственных детей.
А как бы не помешала сейчас врачебная помощь! На полу спать—даже если хорошо стелиться и застегиваться в спальник с головой—все равно чревато простудой. Там сильный сквозняк. Я вроде и не мёрзла—и все равно простыла. Надо держаться, еще не хватало разболеться.
Примерный режим нашего дня выглядит так.
В 6 утра охранники ломятся в дверь, требуют выбросить мусор. Кто то вяло подымается и бормоча себе под нос что-то вроде «подобное к подобному», передает в дверь аккуратно завязанный мусорный мешок. Спим дальше. Через час приносят кипяток. С превеликим трудом поднимаются с мест человека 4. Дергаем остальных за ноги, они что-то бормочут и снова засыпают. На подносе--10 кружек. Завариваем крепкий зеленый чай, заливаем для больных кипятком «Упсарин», заставляем выпить. После лекарства снова валимся спать. Иногда вместе с кипятком приносят в ведре горячей воды, и мы ожесточенно драим пол с шампунем и бактериальным мылом.
Часов в 10 утра—первый обход. Светят в камеру фонарем, выводят на коридор. Перекличка.
После этого, чуть только закроется дверь, неугомонная Ирка с закадычной подругой Яной охрипшими голосами они начинают орать:
И Дуремар и Карабас
Им одурачены не раз…
Дальше первого куплета известной пародии на детскую песенку у них дело не идет, зато припев они скандируют с огромным удовольствием.
Дальше… дальше будут кроссворды, «Контакт», байки, рассказы о себе. В обед в окошечко постучится охранник, которого мы называем Петрович:
--Девочки, борщ со свеженькой капусткой и молодой бараниной!
И ему ответит хор нарочито тоненьких девичьих голосов, на мотив из «Бременских музыкантов:
--Ни-че-го мы не хо-тим!»
А вечером—очередной «концерт». В одной из соседних камер сидит девушка с оперным голосом: когда она начинает петь, все замолкают и слушают. Поем и мы у себя в камере. Вот наша «горячая десятка»:
«Одзірыдзідзіна”, НРМ
“Тры чарапахі”, НРМ
“Бел-чырвона-белы вожык-патрыёт”, Андрэй Хадановіч
“Прекрасное далеко”
“Крылатые качелі”
“Катюша”
“Надежда”
“Песенка мамонтенка Димы”
“Балада пра караля, які пакинуў свой трон”
“Рамонкі”
Потом ночной обход.После него, если дежурит наш Петрович, он иногда тихонько говорит в открытую «кормушку»:
-- Держитесь, девчонки! Жыве Беларусь!
bullochka: (Default)
28 апреля (Пятые сутки).
Самое важное событие дня (лично для меня)—мне наконец-то передали вожделенную ручку, тетрадь, книги! Начиная с этого дня, я вела записи в тюрьме. Вот они.
28 апреля. Ночь.
Полет нормальный.
Сейчас тихо, редкие минуты, когда я могу писать. Обычно вокруг стоит шум и гомон.
Сегодня мне стало интересно, что снится людям в камере? Девчонки говорят, ночь за ночью снится Майдан. Аресты снятся. Одной девушке приснилось, что ее пришли брать по уголовному делу, и она убегает, убегает, убегает…
--Мне снится, что в каком-то заброшенном доме мы с теми людьми, которые стояли в кругу, ставим какие-то опыты. И вывели огромных крыс, а они убегают от нас.
Хорошо, что кошмары меня пока не посещали. Сегодня ничего не снилось. А вчера снилась река. Огромная, светлая, чистая, красивая. С множеством тихих заток и заводей, где купались дети, а взрослые катались на лодках. И над всем этим—чистое свежее весеннее Солнце. Оно дробится тысячами искр на воде и на молодых листьях.
Надо уходить в свои сны отдыхать. А солнца мы не видим. В камере вечный полумрак.
Все это порою кажется диким и странным. Нормальная реакция. Надо покрепче следить за собой, чтобы не захлестнула однажды с головой моя клаустрофобия, не возникло дикое, исступленное желание кинуться к двери, молотить об нее кулаками, разбить себе голову—лишь бы увидеть Солнце.
Камеру мы промерили спичечным коробком и Иркиным ростом. Вышло где-то 3,20 на 5,50. Значит, на лежаке от стены до стены на каждую из нас приходится полоска по 32 саниметра в ширину.
Пытаемся сделать вешалку для полотенец. Мы разломали пластмассовую ручку, теперь стараемся ботинками забить хоть один обломок в дырочку в стене.
Ира, наблюдая за нашими попытками, саркастично замечает с лежака:
--Ручки кривые! Двоечники! И чему вас только в лагерях для боевиков учили?!
В отместку, по-детски наивными глазками глядя на нашего Фотографа, рассказываю любимую страшилку:
Мы вчера пришли из цирка
И пилой пилили Ирку.
Та орала и дралась
И обратно не срослась!
Ирка хохочет и пытается ухватить меня за ногу.
28 марта прошло довольно спокойно. В кои-то веки вечером нам стали давать кипяток для бытовых нужд. По 300-граммовой кружке на брата (пардон, сестру).
Научила народ играть в «Контакт». Впереди еще большая культпрограмма: «Мафия», «Крокодил», «Ассоциации», конкурс анекдотов и баек на 1 апреля. И вчера, и сегодня по вечерам мы травим байки и хохочем так, что гудят стены. Разминаемся перед конкурсом.
Надо, действительно, как-то разнообразить занятия. А то все прошедшие дни норовят слиться в одну бесконечную череду. Тюрьма отупляет. Чтобы написать здесь «Утопию», надо быть несгибаемым Томасом Мором, канцлером Британии. Тут кроссворд-то тяжело разгадать…
Кстати, какие книги я здесь вспоминаю? Так странно: плечом к плечу с нами в этой камере—Ахматова, Гумилев, Мандельштам:
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны…

А еще Оруэлл, Пастернак, Солженицын, Шаламов.
Теперь я удивляюсь: как могли они, интеллигенты 30-х так стойко держаться в тюрьме? Мы по сравнению с ними—мелочь, зелень. Нас хотя бы не пытают физически. Хотя психологически, конечно, прессуют.
Вчера ночью меня прессанули довольно сильно, хотя не вполне удачно. Ночью будят, вызывают из камеры:
--С вещами, на выход! Собирайтесь домой! Суд пересмотрел ваше дело.
Не к чести моей сказать, на каких-то секунд 5 я поверила: сердце застучало тяжело и часто. Потом стало ясно: врут. Такое лицо было у начальника тюрьмы… видно, какие-то рудименты совести еще сохранились.
Следующая эмоция была—дикий страх, особенно, когда я увидела лысого человека в штатском, который единственный никогда не представлялся и не называл свою должность. Куда меня забирают ночью с вещами?! Уж не на допрос ли в пресловутую «башню святого Лаврентия», что на проспекте Скорины, напротив скверика с бронзовым Дзержинским?
-- Девчонки, если меня действительно выпускают, я передам вам завтра передачу с книжкой Чехова! Если передачи нет—давайте знать на свободу любым способом, что меня забрали в ГБ!
Меня выводят в комнату для досмотров. Там сидят какие-то двое зеков, по виду—уже не первая ходка. Все менты на пару минут выходят, я остаюсь с этими криминальными товарищами наедине.
Как не странно, это менее напряжно, чем общаться со спецслужбами. Зэки смотрят почти сочувствующе.
Потом заходит вся кодла, и лысый гэбэшник начинает на меня орать:
--Отдавайте мобильник, быстро!
Я сначала рефлекторно лезу в пакет, потом вспоминаю: мобильник-то отобрали при досмотре вместе с другими вещами!
--Он же в сумочке, которую забрали!
Где мобильник, я спрашиваю?! С вашего номера только что прошел звонок!
Тут у меня вообще глаза на лоб лезут. Ведь у меня на балансе после задержания был уже глубокий минус, да и аккумулятор разрядился почти полностью.
Обьясняю все это. Идет следующий наезд:
--У вас в камере есть мобильник! У кого?! Говори, быстро!
Тут до меня начинает кое-что доходить. Чистосердечно отвечаю, что нету—тем более, его и в самом деле нет, увы… Мне кричат:
-- Мы тебе добавим еще 10 суток, если не скажешь. Говори, у кого в камере запрещенные вещи!
Тут даже до меня все окончательно доходит. У нас в камере ЕСТЬ «запрещенные вещи»: маленькое лезвие и шнурки в ботинках. Но я мотаю головой.
--Будешь сидеть еще 10 суток!
Наконец меня прорывает:
«Если добавите суток—я буду голодать! Меня увезут отсюда на «Скорой», а там я уж найду кому и что рассказать! Или сдохну тут у вас к чертовой матери!»
Меня отправляют обратно в камеру. Вот тут-то, после всего, слегка сердце и хватануло. Зато после всего-- странное ощущение: забираешься под спальник на лежаке, справа плечо, слева плечо, -- и на душе становится легко и спокойно. Все как надо. Ты среди своих.
bullochka: (Default)
27 апреля (Четвертые сутки). Суд. 80 искалеченных ОМОНовцев. Милинкевич с народом.
С утра в камере суматоха. Приводим себя в порядок: не хочется выглядеть на суде плохо. Из 4 своих свитеров вибираю самый приличный, хотя и самый холодный. Решила «оискнуть здоровьем» мою голову под ледяной водой. Кожу под волосами сводит болью—так холодно.
Долгая, муторная погрузка в автобусы. Опять за нами, как на поводке, бежит верный синий «Фольксваген». Только в этот раз везут не через город, а через кольцевую дорогу. Это вызывает ехидное хихиканье: «Что, боятся, что отобьют?»
Когда прибываем на место, наш Медик показывает в окно:
--А вот и мое общежитие! Вон, мое окно, справа!
Суд Ленинского района заседает во Дворце правосудия, рядом с мединститутом. Ирония судьбы…
Опять каменные карцеры-«туалеты», по 5-6 человек в каждом, и ни окна ни лампочки не предусмотрено. Ладно хоть, двери в них полностью не закрывают. Высматриваем знакомых среди проходящих мимо людей, которых по двое выводят на суд.
Охранники рассказывают, что приговор сильно зависит от того, к какому судье попадешь.
-- Если мужчина, то нормально. Он дает 4-7 суток. А вот баба тут есть одна, так она знает только два срока—10 и 15 суток.
Естественно же, я попадаю к этой самой «бабе». Кому не везет—так с детства. Судья Протосовицкая Н.В. судила исключительно девушек и меньше 10 суток не давала.
В ожидании суда мы дискутируем с очередным охранником. Не зная, как опровергнуть наши аргументы, он выкладывает, как последний козырь:
--Да ваши же—звери! 25 марта покалечили 80 ОМОНовцев!
Челюсть у меня отвисает до полу. Сначала пытаюсь представить масштабы такого побоища. Потом становится смешно: чем же их покалечили—цветами, что ли? Через полдня я узнаю, что даже официальная пресса—и та назвала цифру вего лишь в 8 пострадавших спецназовцев.
Заседание суда напоминает фарс. Люди, которые уже в нем поучаствовали, передавали: те, кто говорит по-белорусски, требует адвоката, пытается «качать права», неминуемо получает по максимуму. Так и есть: вот отхватила 15 суток хрупкая «белорусочка» Инна.
Становлюсь за деревянную трибунку, до смешного похожую на университетскую кафедру. От этого сходства как-то спокойней на душе.
Будем валять дурака: все равно пламенные речи здесь услышат только менты, правозащитники и корреспондент агентства «Рейтар».
Мне зачитывают рапорт милиционеров, которые якобы наблюдали, как я размахиваю руками и выкрикиваю лозунги на Площади.
--Признаёте ли вы свою вину?
--Нет. Лозунги я не выкрикивала, и руками не размахивала. Может быть, господа милиционеры ошиблись?
--Ну, на площади вы были?
--Была!
--(Пишите: свою вину признала) А что вы там делали?
--Чай пила.
--И часто вы ходите пить чай на Октябрьскую площадь в три часа ночи?
--Да нет, только в последнее время что-то зачастила…
Наконец-то я становлюсь счастливым обладателем срока в 10 суток за нарушение статьи 167 ч.1 КоАП РБ и загадочного протокола, где обо мне сказано: «Уроженка г. Украины». Конечно, не все любят Украину, но чтоб настолько…
Выходя с заседания суда, в коридоре лицом к лицу сталкиваюсь с Александром Милинкевичем. А.Ми с народом: один из его сыновей получил, как говорят, 15 суток. Улыбаюсь ему как можно бодрей. Поменьше бы он мучился угрызениями совести! Не он нас позвал ставить палатки, не ему и мучиться виной. Сами пришли, сами скандировали в ответ на осторожные предложения разойтись «За-ста-ем-ся!» ТАКИЕ решения каждый принимает только сам. Так что нечего ныть, будто он нас предал и бросил. Если б его загребли вместе с нами, лично мне от этого бы нисколько не полегчало.
Все-таки хорошо, что А.МИ на свободе. Будь он в ночь штурма в городке, абсолютно ничего бы от этого не изменилось. Как показала история с Козулиным, у нас накидать по лицу публичному лицу—это раз плюнуть. А так, глядишь, сделает что-нибудь полезное.
bullochka: (Default)
26 марта (Третьи сутки). 45 тысяч. Happy birthday.
Этот день, как и предыдущий, начинается для меня с зарядки. Зарядка—нечто принципиальное, вроде решения не есть тюремной еды. Пока смогу—буду делать. Качать пресс, отжиматься, приседать. Жаль, что никого больше не удалось подвигнуть на такое дело: вместе было бы веселее.
Весь день мы ищем в передачах записки. Одну нашли в шоколадке, а еще одна была написана в книжке Стивена Кинга. Карандашом, между строчек, торопливым бегущим почерком. Мы читаем ее вслух.
«Доченька, держись! Мы все с тобой. Вчера в Минске был огромный митинг. На улицы вышло 45 тысяч людей. Люди пытались пройти к приемнику на Окрестина. На проспекте Дзержинского была драка».
5 минут после этого камера ревет во все горло «Жы-ве Бе-ла-русь!»
Действительно, «жыве».
Мы начинаем проситься на прогулку: очень хочется увидеть небо. Несколько соседних камер тоже скандируют: «Гу-лять!» После долгих просьб и переговоров нас-таки выводят во внутренний дворик. Он окружен бетонными стенами и сверху накрыт решеткой. Но все-таки—небо! Воздух!
На снегу замечаем надпись, вытоптанную теми, кто гулял до нас.
«На улицах было 45 тыс. 1 парень погиб»
Возвращаемся в камеру будто пришибленные. Надеемся, что это только пустые слухи.
После обеда мы узнаём от словоохотливого охранника, что в соседней камере есть именинница. Кому-то привалило счастье отмечать за решеткой девятнадцатилетие.
10 минут уговариваем милиционера передать имениннице нашу главную ценность—тюльпан. Он мнется, боится, что его накажут. И все-таки передает, прямо в пластиковой бутылочке из-под минералки.
Мы слышим аплодисменты, выстраиваемся возле двери и во весь голос выдаём «Happy Birnhday to You». Жаль только, имени не знаем…
Завтра суд, но это как-то мало волнует. От нас ничегошеньки не зависит. Подозреваю, что сейчас те, кто на свободе, волнуются куда больше нас.
Изначально настраиваемся на 15 суток. Если дадут меньше, пусть это лучше будет «приятный сюрприз».
bullochka: (Default)
25 марта (Вторые сутки). «Гэты горад будзе наш”. Белый тюльпан.
С утра сыграли в «снежный ком», более- менее выучили, как кого зовут, кто где учится. Беседуем, спорим на политические темы, периодически скандируем «антиправительственный», если верить протоколам, лозунг «Жыве Беларусь!» Поем. Стоит начать—и подхватывают все камеры. переполненные «политическими»! Споет одна камера—другая ей аплодирует и орет: «МО-лод-цы!» Тюрьма гудит, как гулкий корпус гитары. Открывается дверь:
--Ну вы совсем уже обнаглели! «Черемухи» нюхнуть захотели?!
Непонятно, почему в дневное время нельзя петь. Но молчим: зачем зря злить и провоцировать? И в этом молчании слышим, как в камере напротив запевают:
Калі раптам адчуеш камунальныя пахі
І жыццё цябе возьме ў пятлю,--
Зразумееш тады, што тры чарапахі
Па-ранейшаму цягнуць зямлю!
Утихомиривать бесполезно. Это как моровое поветрие. Либо всех избить до полусмерти, либо просто делать вид, что ничего особенного не происходит. Люди в форме выбирают второе. Хоть и маленькая, но победа.
С прискорбием обнаруживаем, что половина «сидельцев» не знает песню НРМ «Одзирыдзидзина». Разучиваем её так, что дрожат стены:
Мы закрычым: “на абардаж!”
І гэты горад будзе наш!
Что там происходит, в этом городе? К вечеру нарастает нервное напряжение. Мы знаем, что сегодня планируются массовые шествия. У каждого из нас на свободе—друзья и родные. Я думаю, что мои друзья—не из тех, кто будет отсиживаться по домам. А в особенности—тот человек, который слышал в 3.15 ночи мое дыхание сквозь стиснутые зубы и – «нас, кажется, сейчас будут брать», --описание штурма и крики. А потом—равнодушный мелодичный голос оператора:
«Абонент выключен или находится вне зоны действия сети»…
И—все, можешь бессильно лупить кулаком в стену, жать и жать клавишу вызова на мобильнике, ненавидеть ни в чем не повинный равнодушный голос…
Информация—вот чего нам не хватает еще больше, чем света и воздуха. К вечеру хотелось просто лезть на стенку. Стучим в дверь, упрашиваем охранника:
--«Только скажите, что происходит в городе?!. Ну хоть полслова, ну неужели вам трудно? Никто не услышит!»
Охранник кривится.
--Ничего там не происходит! Все тихо, спокойно. Пришли на площадь 300 пьяных подростков, за ними приехали родители и разобрали всех по домам.
Явно врет, и врёт неумело. Мы настораживаемся: если врет, значит, есть что скрывать.
В обед приносят еду, но глянув на эти вонючие котлетки с прозеленью, мы принципиально отказываемся. Ничего, уже начали носить передачи, проживем! Это было почему-то очень важно: в рот не брать тюремной еды. Из того, что там давали, мы брали только кипяток и иногда чай—мутный, с отвратительным привкусом, наводящим на самые нехорошие мысли.
Каждую передачу встречаем криками и аплодисментами. Судя по выражению лиц охранников, там, у ворот, стоит толпа желающих. Вот только жаль, мало кто догадывается передать теплые вещи или спальник.
Кто-то из девчонок, получая передачу, вскрикивает: «Ой! От кого это? Фамилия-то незнакомая!» Такая-то-такая-то, пенсионерка, проживает на проспекте Машерова.
Мы стараемся заучить адрес, чтобы потом позвонить и сказать «спасибо».
В одной из первых же передач, 25 марта, мама сумела отправить мне белый тюльпан. Редчайший случай: его разрешили передать. Вообще цветы приносили многие люди, но передавать их было запрещено. Наверное, цветы теперь—тоже «оружие оппозиции».
Не знаю, как уж маме удалось уговорить принимающих. Но она все-таки педагог высшей категории, моя мамочка. И вот—в нашей камере, на узеньком каменном подоконнике красуется белое диво. Мне кажется, что от него редеет полумрак в камере. Украдкой то и дело поглядываю: он настолько «не отсюда», что, кажется, вот-вот исчезнет, как призрак.
День кончается, а информации все нет. Остаётся надеяться, что все наши близкие живы и на свободе. Впервые чувствую, что мы в ответе за тех, кто пошел за нами.
bullochka: (Default)
24 марта (Первые сутки). Вечер. Ложь. Без воздуха.
Когда мы вьехали за какие-то ворота, и за нами закрылась решетка, все подобрались. Невыспавшиеся, голодные, мы собирали все оставшиеся силы и готовились выступить в суде. Однако сначала нас по очереди отвели в какие-то очень тесные коморки-карцеры, метра 2 на2, без окна, с единственной деревянной лавочкой. В каждую набилось по 6-7 человек. Там мы провели еще часа 3, всё ешё не понимая, где находимся. На наши расспросы ни один милиционер не отвечал.
Что меня поразило больше всего в обычаях и нравах нашей пенитенциарной системы за все 10 суток— так это какая-то суетливая вороватость, подлая скрытность, привычка к вечной лжи. Обман, обман и еще раз обман: мы быстро поняли, что ни одному человеку в милицейской форме верить просто-напросто НЕЛЬЗЯ. Почему от нас скрывали, где мы находимся? Было в этом что-то от похищения: невозможно ни позвонить родным, ни узнать, куда тебя привезли. Как я выяснила позже, моя мама в тот день посмотрела новости на Белорусском телевидении, услышала официальное заявление, что всех девушек с площади отпустили домой, и успокоилась. Она свято уверовала, что я уже дома, пыталась дозвониться на мобильник. Меня давно умиляла эта наивная привычка верить нашему государству…
Ближе к вечеру к нам прорвалась на несколько минут женщина-адвокат, Нина. Она быстро записала телефоны наших родных и обещала всем позвонить. Так вот, если бы этот звонок, мама, наверное, десять суток металась бы, пытаясь меня отыскать.
От Нины мы и узнали, что суда сегодня не будет, а находимся мы в изоляторе временного содержания УВД Минского района, на бывшем Староборисовском тракте, а нынче—улице Франциска Скорины.
Не то чтобы это кого-то сильно шокировало… Основные радости знакомства с тюремной жизнью были еще впереди.
Выводят из клетушки по двое, тащат в камеры для досмотров. Заморенная девушка досматривает тщательно, приказывает раздеваться, ощупывает одежду, осматривает обувь. Молча сочувствую ей: это ж надо было учиться где-нибудь на юрфаке, чтобы угодить на такую собачью работу! Ведёт себя, однако, корректно и вежливо, обращается на «вы». Но две таблетки «Но-шпы» взять в камеру не разрешает. Обьясняю, что без этих таблеток меня вскоре буквально скрутит морским узлом. Ноль реакции.
«Не положено!».
Долго и дотошно составляет список мелочи в моем кошельке. Трудолюбивая попалась девушка. Чуть высунув язык, считает:
--Купюр номиналом 1000 белорусских рублей—две.
--Номиналом 500 бел. рублей—три…
А еще она считает сотки, пятидесятки и даже двадцатки. Удавиться можно! Старательно записывает «гривну украинскую, одну», завалявшуюся со времён большого стопа через Молдову, Украину и Россию. И оттуда же—одну молдавскую лею. Записывает давно недействительный проездной питерского метро и немецкую коллекционную монету 1935 года. Уф-ф! Подписываю длиннющий лист. Чего только не валяется в моих карманцах!
На меня нападает какое-то нервное хихиканье. Юмор висельника, попытка защититься от ненормальной реальности. Юмор и легкая отстраненность, как будто все происходящее видишь в кино—такое настроение защищает психику, как хорошая броня.
Лысый гэбэшник, в очках, в штатском, ведет меня по мрачному коридору , мимо тяжеленных темно-синих дверей. С первых секунд, как только я его увидела, он напомнил мне холодную ядовитую змею с тяжелым взглядом.
Забегая вперед, скажу, что первое впечатление меня не обмануло.
На пороге камеры останавливаюсь: глаза с трудом привыкают к полумраку. Накурено—хоть топор вешай, из сигаретного дыма выплывают человеческие лица и детали немудрящей «обстановки».
Итак, в камере есть:
«Санузел», одна штука. Назвать сие место «санитарным» можно только с особо злобным цинизмом. Видели вы когда-нибудь старый каменный туалет на обветшавшем вокзале? Дыра в каменном полу, в углу возле двери, отделённая от остальной камеры стеночкой в половину человеческого роста. Над дырой, на стене—трубка водопровода с двумя кранами—верхним и нижним. Из крана течет ледяная вода с сильным привкусом ржавого железа. Вот и вся «санитария». Окошечко в двери, называемое «кормушкой», открывается как раз напротив этого славного места, на уровне пояса. И значит, при каждом «посещении» между санузлом и дверью должна выстраиваться живая «стенка»: в охране-то одни мужики…
Окно. Напротив двери, в дальнем конце камеры. Поражает оно не меньше чем… с позволенья сказать, санузел. Я как-то традиционно представляла себе тюремное окно как «небо в клеточку». Но, как оказалось, небо, пусть даже и в клеточку, для нас—недопустимая роскошь.
Из этого окошка неба не увидишь. Оно забрано не решеткой, а чем-то, напоминающим распрямлённый дуршлаг. Как будто взяли металлический лист и набили в нем маленьких круглых дырочек. В них еле пролезет тонкий карандаш. Что за этим листом, какое там стекло—разглядеть невозможно.
Под окном располагается лежак. Он напоминает сцену в маленьком сельском клубе—деревянное возвышение, мне где-то по колено, от стены до стены, занимающее чуть меньше трети камеры. Голые доски—но это, конечно, лучше, чем спать на ледяном каменном полу. Гуманизм…
И больше ничего—голые стены, голый грязный пол. Дырочки «окна» не светятся—значит, уже вечер. Единственным источником света становится лампочка. Она торчит над дверью, за мелкой решеткой вентиляционной отдушины. Свет ее—омерзительно желтый и режет глаза. Она горит круглые сутки.
Все это мы еще изучим, промеряем вдоль и поперек.
А пока я смотрю на лица, выплывающие из сизой сигаретной полутьмы. Пол слегка покачивается под ногами—наверное, я сильно устала.
--Ты с площади?
--С площади.
--Жыве Беларусь!
--Жыве!
Навстречу мне со «сцены» поднимается девушка, чтобы потесниться, и я не могу сдержать улыбки. Вот где она всплыла, вторая пара легендарных валенок с Майдана! В них утопает симпатичная рыженькая Юля Ахмадеева, студентка факультета международных отношений БГУ. В процессе знакомства к ней быстро приклеилась кличка «Дипломат в валенках».
Кроме Дипломата, у нас в камере получили «профессиональные» клички:
Художник—студентка Глебовского училища Настя Чеховская.
Фотограф—высокая, худая, чернявая, очень громкая Ирка Завадская
Экономист-- Таня Дедок, Белорусский государственный экономический университет,
Медик— Вика Сахарчук, Белорусский государственный медицинский университет.
Нас всех еще переполняют воспоминания о пережитом штурме. Рассказываем друг другу, кто где стоял, кого как брали. Пытаемся восстановить подробности. Выясняется удивительная вещь. У многих из нас остались в памяти лишь какие-то фрагменты, из которых никак не склеивается цельная лента воспоминаний. Провалы между фрагментами—от нескольких секунд до нескольких минут. Кто-то не слышал крика в микрофон. Кто-то в упор не помнит, как его запихивали в автозак.
В психологии это называется «состояние аффекта».
Наша Медик осторожно ощупывает свой подбородок.
--Посмотрите, как это выглядит?
Мы смотрим. Молчим. Даже в полумраке камеры выглядит «это» плохо. Во время штурма ОМОНовец выбил у Вики из рук термос с крутым кипятком. Профессионально, как выбивают оружие у особо опасного преступника. Она едва успела вскинуть голову. Можно сказать, повезло: большая часть лица цела. Но подбородок все-таки обварило.
--Девчонки, волдыри есть?
-- Есть.
Весь подбородок красный, среди этой красноты надулись еще и какие волдыри! Что-то лопнуло и сочится бесцветной дрянью. Конечно, это надо обработать. Принцип «врачу, исцели себя сам» не проходит: в камере нет медикаментов. Вика решительно встает и стучит в дверь.
--Вызовите врача!
-- В изоляторе временного содержания врач не положен!
--Мне срочно нужна помощь!
--В таких случаях мы вызываем скорую
--Тогда вызовите «Скорую»!
--Сейчас пойду, доложу начальнику.
Через час мы снова начинаем молотить в дверь. Список нуждающихся во врачебной помощи пополнился: у Насти начался сильный приступ гастрита.
--Вызовите скорую!
--Я же сказал, доложу начальнику. Начальник разберется.
Еще через час приходит начальник тюрьмы.
--Чего вам надо?
Мы в очередной раз требуем «Скорую». Был бы кто с астмой или сердечным приступом—за это время десять раз помер бы.
Через 3 часа долбления в двери и криков приезжают врачи. Настю и Вику забирают в больницу. Обгорелыми спичками на клочке бумаги мы нацарапываем им телефоны друзей. Попросить в больнице телефон. Позвонить такому-то. Передать, где мы находимся Сказать, чтоб не волновались..
Все, кто сильно кашляет, тоже просятся на осмотр.
Меня слушает хмурая женщина. Я рассказываю ей про Майдан. Она прерывает меня :
--Зачем вы хотите разжечь войну?!
Как говорится, «так великого комбинатора еще никто не называл…» Этот тезис даже мне в новинку. Значит, протестовать против лжи нарушения законов есть разжигание войны? Театр абсурда…
Диагноз: Белорусское телевидение. И значит, надо пользоваться случаем, рассказывать правду. Хотя бы так—глаза в глаза, кому сможешь. Если не переубедить, то хотя бы заставить усомниться и задуматься.
Тюремные реалии подогнаны под одно требование: сломить волю. Напугать. Подчинить.
Вечерний обход часов в 11 ночи. Всех выводят из камеры, строят у стены и проводят перекличку. Еды по-прежнему нет, но есть никто не хочет. А вот спать… После обхода уже подумываем, как бы нам вдвенадцатером уместиться на «сцене». Но дверь снова открывается. На пороге—несколько людей в форме, начальник тюрьмы, охранники.
--Вставайте, сейчас будем пальчики откатывать!
Не сразу доходит, что это означает дактилоскопию. Мы в растерянности. Разве мы уголовники? Идти или нет?
Это уже потом нам обьяснят, что до суда брать отпечатки у задержанных они не имели права. А сейчас начальник тюрьмы угрожает:
-- Кто пальчики не откатает, все 10 суток передач получать не будет!
Врет, конечно. Не сразу, но получит свои передачи единственная «забастовавшая» камера, где сидели умные женщины в возрасте. Но мы-то этого не знаем. Мы представляем себе 10 суток в холоде, на голых досках, без еды и, пардон, туалетной бумаги.
Все-таки идем. Хотя сейчас я уверена, что следовало отказаться.
Снятие отпечатков превращается в получасовую отвратительную процедуру. Нас фотографируют в профиль и анфас, будто зэков, с какими-то гадостными полосатыми номерочками в руках—ну просто как в кино!. Снимают на камеру, задают вопросы.
Я начинаю понимать, что весь этот аттракцион в стиле ГУЛАГа имеет скорее психологическое, чем практическое значение. В очередной раз горестно жалею, что не пошла получать второе высшее образование на юрфак. Четкое знание своих прав—вот чего нам не хватает. И ОНИ этим пользуются—нагло и бессовестно.
В камере с руганью пытаемся отмыть с ладоней черную едкую краску. Вода в трубе над санузлом –просто ледяная. С остервенением тру ладони.
После всего этого долго не можем успокоиться. Наконец накопившееся изнеможение берет свое. Народ начинает валиться на «сцену» и засыпать. Не снимают, а наоборот, поплотнее застегивают куртки: по камере вовсю гуляет холодный сквозняк, от пола тянет морозцем.
Засыпающим я пою колыбельные, которые на самом деле совсем не похожи на колыбельные: первая из них—это «Идиотский марш» Олега Медведева.

Кругом зима, опять зима, снега черны, как всегда
Они привыкли растворяться во тьме.
Кругом чума, опять чума, твои пусты города—
Они привыкли плыть по этой чуме…
И кто-то может слушать Боба, кто-то—«Ласковый май»…
Почем пророки в идиотском краю?
Гитару брось и бабу брось, и как жену обнимай
Обледенелую винтовку свою.

Который год скрипит земля, но мир светлее не стал,
Тебе всё это надоело—и вот
Поет труба, присох к губам её горячий металл:
Она друзей твоих усталых зовет.
И ты был слаб, и ты был глуп—но все мосты сожжены,
Их не вернуть, они не смотрят назад.
И ты встаёшь, и на плечах твоих рассветы весны
Как генеральские погоны, горят…

«Марш» длинный, а потом еще несколько песен на стихи Владислава Крапивина. Почти все слушатели уже вытянулись на досках и закрыли глаза.
Забавно: песни, которые я люблю уже очень-очень долго, оказались написанными как будто сегодня, как будто в этой камере, как будто после Площади.
Долго сижу и смотрю на спящих: не могу взять в толк, как мы все здесь уместимся. Кристина будит всех и командует сдвинуться, люди ложатся очень плотно на бок, прижимаются друг к другу. И все равно—хоть плачь—все выдохнули и максимально сплющились, а двоим места не хватает.
Мы отодвигаем от стены Любу Титову—маленькую худенькую девочку, черноволосую, с огромными черными глазами, как у византийских святых. У нее очень нехороший кашель—глубокий, надрывный. Не стоит ей лежать всю ночь, прижавшись спиной к холодной стене. А у меня все-таки—походный опыт, пару раз даже ночевала зимой на снегу.
Через 6 дней и у меня будет такой кашель, как, впрочем, у доброй половины девчонок. Но и тогда будут находиться люди, которые отодвинут меня и лягут спиной к стене.
Двое девушек, которые не вместились, ложатся сверху, поперёк ног. Я засыпаю, будто проваливаюсь в темноту—ни снов, ни страха—ни-че го. Последнее ощущение: хочется пить, но вода из крана над «санузлом» внушает отвращение даже дистанционно. Не встану…
То, что случилось в эту ночь, потом будет сниться мне еще не раз. И каждый раз я буду подскакивать в холодном поту.
Среди ночи я проснулась оттого, что начала задыхаться. Грудь сдавило удушье, воздуха как будто не стало, нечего было вдохнуть. Я в ужасе открыла глаза: режущий, тоскливый, свет лампочки пробивался как сквозь желтое облако хлора. И тишина, тишина и панический страх… Неужели в камеру пустили газ?! Почему никто не чувствует?! А может, все уже умерли? Я спросонок начала тормошить соседей, пару девчонок, которые еще не крепко спали, подскочили, стали меня успокаивать. Тут наконец-то я смогла вдохнуть, поняла, что это что-то прихватило меня одну, а с остальными все в порядке. Но еще полчаса не могла заставить себя лечь обратно. Мне казалось, как только лягу, тут же стану снова задыхаться.
Не одну ночь потом, даже на свободе, я просыпалась от приступов удушья, и мне казалось спросонок, что желтые круги в глазах—это желтые лампочки.
bullochka: (Default)
24 марта. На ОКРЕСТИНА 3. Легенды. Невидимка в валенках. Синий “Фольксваген”
После протоколов у нас отобрали сумки и мобильники и затолкали в большую камеру с двухэтажными нарами. Те несколько часов, которые мы там сидели, люди лихорадочно рассказывали друг другу все, что они видели и слышали на Майдане, жадно слушали друг друга.
Оттуда, я думаю, пошло гулять немало крылатых, уже полулегендарных рассказов.
Например, о знаменитом дедушке-ветеране, который неведомо каким способом сумел пронести на площадь две пары валенок, да еще и с калошами. На одном валенке синенькими нитками было вышито «Свобода».
С этими валенками потом вышла, как рассказывают, очень интересная история. Ту самую пару, со «Свободой», одела в последнюю ночь какая-то девушка, чтобы не отморозить ноги. Во дворике на Окрестина ее поставили у самой стены рядом с задержанным журналистом-канадцем. За ними «в затылок» стояло еще довольно много людей. Шум, гам, людей по одному, по двое начинают отводить в здание, чтобы составлять протоколы.
И тут девушка говорит:
«Надо снять валенки и одеть ботинки, а то снимут нас на камеру и станут говорить:вот какие бомжи собрались на площади—в валенках».
Она аккуратно снимает валенки, прячась за спины, достает из рюкзака свои ботинки, ногами на снег –и переобулась. А валенки тихонько ставит у окрестинской стены.
Когда почти всех уже увели, у стенки остались стоять канадский журналист и… валенки! Тут милиционеры засуетились. Они никак не могли взять в толк, откуда там взялись валенки. Кто-то сбежал и бросил их—чтоб не мешали? Или это невидимка стоит в валенках? Все так страшно серьезно, а тут—одинокие валенки, поставленные к стенке…
Один из милиционеров предложил канадцу, чтоб тот забрал эти валенки с собой—как сувенир на память о Беларуси.
Как мы узнали потом, талисман из валенок получился, прямо сказать, никакой: вляпали канадскому гражданину в белоруском суде 15 суток. Кстати, позже я встречала парней, которые с ним сидели. Говорят, держался посланец северной державы очень неплохо. Единственное что сказал после суда: «Я за несколько дней увидел здесь столько нарушений прав человека, сколько не видел за предыдущие 20 лет».
В камере на «Крестах» (так с чьей-то легкой руки мы начали называть приемник-распределитель на Окрестина), я впервые услышала замечательный анекдот:
В ночь на 23 марта милиция останавливает машину на подступах к Октябрьской площади. Досматривают машину. Милиционер водителю, грозно:
--Еду, горячий чай, теплые вещи – везете?
--Нет, нет, упаси Боже!
--А что везете?
-- Да так—сигареты, наркотики, водочка…
--А, ну, проезжайте, проезжайте!
Еще одну «автомобильную» историю рассказали очевидцы. В те дни ГАИ запрещало легковым машинам останавливаться на Площади. А если кто, проезжая, сигналил демонстрантам,-- тут же фотографировали машину и записывали номера, а чуть подальше останавливали и проверяли права.
И вот, проезжавшая легковушка сигналит лагерю. Мгновенно подскакивает ГАИшник, машет палочкой, тормозит эту машину буквально через 300 метров, возле Нулевого километра. Водитель спокойненько подчиняется, выходит и протягивает постовому документы.
А в это время с заднего сидения легковушки выбирается мужик с огромной сумкой и радостно чешет прямиком в оцепление.
Интересно было вспоминать, как люди проносили палатки. Но эти ухищрения мы пока описывать не будем.
Может, еще пригодятся…
Там же, на Крестах, мне рассказали Историю о Секретаре БРСМ. «Герой нашего времени, вполне поверивший сообщениям БТ и газет, в искреннем возмущении приехал на площадь посмотреть на «гнусных уродов», «укуренных отморозков». И чем-то не понравился товарищам из спецназа. Когда ему заламывали руки, он орал: «Что вы делаете?! Да я же секретарь БРСМ! Да я же сам за Лукашенко голосовал!». Однако ни ментов, ни судью, это особо не тронуло. Дали болезному 10 суток и отправили сидеть в камеру с «политическими». Ребята старались относиться к нему терпимо и с пониманием: все-таки их много, и они все вместе, а он один....Но, говорят, было ему всё-таки очень не по себе.
Так мы сидели и развлекались историями. А еще—пели, потому что иначе некоторые могли и заплакать. Особенно девочки—студентки 1-2 курсов. А таких хватало. Они думали о том, что скажут им родители и как жить дальше, если их отчислят. Мы им рассказали, что совет ректоров польских университетов принял решение: всех отчисленных студентов из Беларуси принимать доучиваться в Польше. Там даже организован специальный фонд имени Кастуся Калиновского.
-- Так что не реветь, студенты! Доучитесь в Варшаве!
Но каждый понимал: Варшава, это, конечно, неплохо, однако уезжать из страны никому не хочется. И непонятно, как потом возвращаться обратно. Будет ли действовать в Беларуси диплом европейского образца? Не окажутся ли эти девочки ненужными своей Родине?
Где-то после обеда (в смысле, обеденного времени, потому что кормить нас, естественно, никто не стал) лязгнул в двери замок.
-- На выход! Всем стать лицом к стене!
Странно, но после какого-то раза перестаешь воспринимать такие вещи как нечто неестественное, отвратительное. Психика, спасая свою целостность, адаптируется к ненормальным условиям . Командуют--становишься. И сам пугаешься своей тупой готовности подчиниться.
-- Сейчас мы вас отведем в автобусы!
--Куда вы нас везёте?!
--Куда-куда? На суд!
Идем по какому-то коридору, спускаемся в еще один внутренний дворик, где стоят автобусы. Стекла выше половины затемнены, на них наклеена темная пленка. В автобусе четверо ОМОНовцев с дубинками и газовыми баллончиками.
-- Сидеть тихо! В окна не высовываться, не кричать!
Мы притихли. И вдруг кто-то показывает на забор: над ним высовывается человек с фотоаппаратом.
-- Журналисты! Нас ждут журналисты! – выкрикивает кто-то. Лица в автобусе приметно веселеют.
Выезжаем за ворота и сразу как вспышка в глаза -- у ворот стоит толпа, человек с полсотни. Стоит уже явно далеко не первый час.
--Там моя мама!—отчаянно кричит, вскакивая на ноги, девчонка-первокурсница. Автобус взрывается криком. Мы вскакиваем, приникаем к окнам там, где они прозрачны, колотим ладонями по стеклу, машем руками. Рев ОМОНовцев никого не останавливает. Там, снаружи, под колеса летят цветы.
На повороте наперерез автобусу кидаются люди. Мелькают фотоаппараты, камеры. Кто-то рядом плачет, но это скорее слезы радости.
Это было очень важно: почувствовать, что мы не остались один на один с Системой, что нас поддерживает множество людей, что нас не оставят в беде. Это было не менее важно, чем вода или еда. А может быть, на тот момент даже и более.
Сразу же на выезде, не успели мы вывернуть на улицу, за нами плотно пристроился синий микроавтобус «Фольксваген». Рядом с водителем сидела женщина с фотоаппаратом, и кто-то еще был на заднем сидении. Весь автобус зашептался: «Правозащитники, правозащитники». Мы махали им в заднее окошко, и они отвечали нам, высовывая руки из боковых окон. За микроавтобусом шла колонна из нескольких легковушек, одна девушка узнала среди них машину своих родителей.
«Фольксваген» в голове «погони» шел за нами очень аккуратно, плотно, ровно, не отставая на светофорах и поворотах, через весь Минск. Мы выглядывали в окна, несмотря на все окрики. Пару раз останавливались на красный свет бок о бок с городскими автобусами. Мы пытались как-то просигнализировать пассажирам, махнуть рукой. Бесполезно. Погруженные в себя, безразличные люди, непонимающие лица. Как будто они живут в каком-то другом городе, как будто не их коллег, знакомых, сограждан молотили вчера на Октябрьской! «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу!»
А возможно, они действительно НИ-ЧЕ-ГО, ничегошеньки не знали. Когда я думала об этом, у меня просто руки опускались. Но стоило глянуть на синий «Фольксваген», неотступно следовавший за нами, на старый добрый «Фольксваген», похожий на верного пса,-- и тоска и страх сразу отпускали.
bullochka: (Default)
3 апреля


Вчера ночью я сидела на кухне, пила чай и глядела, как за окном светает. Не могла оторваться. Это было очень красиво: молочный туман, четкие тонкие ветви деревьев -- и свет, свет, которого больше с каждой секундой! Простор и свет, от которого мы почти отвыкли в душном полумраке камеры.

Вчера ночью, в 3.15, истекли наши 10 суток, и мы вышли из изолятора временного содержания Минского района -- прямо в весну. Кто-то из девчонок робко спрашивал: а может, останемся до утра? А чем мы будем добираться? Я сказала, что лично я в этом клоповнике и лишней минуты быть не хочу: если не смогу идти -- уползу отсюда любым способом.

Да, мы вышли в неправдоподобно нежную, тающую, весеннюю ночь. И казалось, все прошедшие события на пару минут отступили, потускнели, дали мне перевести дыхание.

…А потом вспомнилась та лютая, еще полностью зимняя ночь, последняя ночь на Майдане. И все, что было вслед за ней.

Мои Мартовские дневники будут продолжаться в апреле. В тюрьме мне встретилась девушка, которая пришла на Майдан, потому что прочитала их в Интернете.
Read more... )
bullochka: (серьезно)
Паалточный лагерь на Октябрьской площади разогнан. Его участники арестованы. Арестована автор мартовских дневников. Арестованы герои её дневников - Таня и Света. Из наших знакомых - Ася Дорофеева и Фокс (Юрий Егоров)
http://news.tut.by/elections/65886.html
Правоохранительные органы Беларуси не планируют разгонять несанкционированный митинг, который уже третьи сутки проходит на центральной площади Минска, сообщил журналистам источник в силовых структурах республики.

"Мы не будем пресекать этот митинг, хотя он и не законный", - сказал он.

За 15 минут палаточный лагерь был снесён. 350 человек арестовано.
Кроспосст во все возможные места
bullochka: (серьезно)
19 марта
НАБЛЮДЕНИЕ
Буду очень кратка, ибо времени нет. Сидела на участке, наблюдала весь день. Вчера в списках избирателей по моему участку было 1925 человек. Сегодня утром—стало уже 2122. Сегодня вечером, перед подсчетом голосов, их было 2251. Как мог участок «вырасти» на 225 человек?
Комиссия мне попалась нормальная, не буду врать, пустили наблюдать за подсчетом. Зрение у меня хорошее, поэтому я видела, как раскладывали бюллетени на ближнем крае стола. Два раза «ловила за руку» человека, который клал бюллетень за Козулина, в пачку бюллетеней за Лукашенко.
Результаты по досрочному голосованию и по голосованию в день выборов очень сильнро разнятся. Цифр помню почти все, ибо не раз перечитала протокол (кстати, подписанный—редчайший факт!—председателем комиссии ).
В общем, по голосованию в день выборов Милинкевич получил 350 голосов, Лукашенко –540, Козулин—73. 107 бюллетеней было «против всех». 22 испорченных.
А теперь сопоставьте с результатами досрочного голосования:
Милинкевич—25 голосов, Лукашенко-355, Козулин—26. «Против всех»-- 3 бюллетеня.
НЕ ВЕРЮ, что результаты могут так разниться. Тем более, досрочно голосовали не одни старики-лукашисты. Наибольший процент досрочного голосования дала общага—понятно, почему.
19 марта после наблюдения мы попали на митинг на Октябрьской площади к самому шапочному разбору, в пол-одиннадцатого. Как выразилась Аська, «опять власти обманули народ», -- ни водометов, ни колонн спецназа, ни тебе испражнятельных газов. Да все эти штуки были и не нужны. Самое действенное оружие теперешней власти—страх. И она им умело пользуется. Народ был запуган задолго до 19-го. Запуган заявлениями спецслужб об очередных «накрытых» базах для обучения боевиков. Запуган идиотскими слухами о грузинских террористах, якобы намеревающихся взорвать 4 школы в Минске (и кстати, еще запустить яд в водопровод). Одного моего знакомого мать просто заперла в квартире на ключ и не пустила на митинг.
В общем, было там максимум тысяч 10 народу. Постояли-постояли, потом прошли до площади Победы и оттуда разошлись по домам.
Но завтра я пойду снова.

20-21 марта
МАЙДАН
ЧАСТЬ 1. ПОЛОНЕЗ ОГИНСКОГО
Я пишу эти строки 22 марта в 0.48. За последние сутки я спала всего 2 часа. Полтора часа назад меня отпустили из отделения милиции. Я до сих пор не знаю, где мой брат, который нес людям, стоящим на площади, еду.
Возможно, они и сейчас еще стоят там, на Октябрьской площади, кольцом сцепившись, намертво взявшись за руки вокруг маленького палаточного городка, чтобы защитить его своими телами. На Минск падает десятиградусный мороз. Подкрепление не придет, никто не прорвется через ментов и гэбэшников в штатском, блокирующих все входы и выходы на площадь. Никто не сможет пронести им горячий чай или спальный мешок. В этом я пару часов назад убедилась на собственном опыте.
Многие из них стоят уже больше 15 часов. А кто-то и больше суток. Скоро их просто начнет убивать мороз. Очередная «элегантная победа» режима.
За эти два дня я как будто повзрослела лет на 10. Эти дни вместили очень многое и возможно, изменили мою жизнь больше, чем я могу сейчас подумать.
В эти дни я узнала, что значит Переступать страх, что значит Любить и что значит Ненавидеть. И как это бывает, когда рушится вся жизнь. Кое-что, из того, что я узнала и почувствовала, я никогда, НИКОГДА не смогу забыть. А кое-что не смогу простить. Сколько буду жить—будут жечь меня эти воспоминания. Наверное, это были самые сильные потрясения в моей жизни.
Оно было синее, такое синее, какого цвета я никогда не видела. Когда буду умирать, я постараюсь вспомнить это удивительно синее небо над Октябрьской площадью в Минске. Вечером, 20 марта, когда начался наш белорусский Майдан.
Уже сейчас на участников палаточного городка выливаются реки лжи. Мол, и спланировано это все было заранее, и стоят там все обкуренные-обколотые пропитые отморозки. И власти даже называют суммы, которые нам якобы заплатили. Что обидно, похожей политики придерживаются даже многие российские СМИ. Лично для меня это—как нож, всаженный в спину человеком, которого ты считал своим другом.
Здесь я буду писать правду и только правду. Можете считать это самой точной информацией. Я была в числе первого десятка человек, которые под светом телекамер и блицами фотоаппартов начали ставить палатки. Так получилось. Теперь мне уже всё равно грозит тюрьма, причем 15 сутками не отделаюсь. Но чем бы это ни закончилось, я не жалею о своём решении.
Итак, небо над Октябрьской. Когда там 20 марта собралось 10 тысяч человек, оно было прозрачно синее, в нем рождались первые искры звезд. Александр Милинкевич, стоя на ступенях Дворца профсоюзов, кричал в микрофон о том, что выборы были незаконные, что на избирателей оказывали давление, что происходили массовые фальсификации. Потом включили музыку, и над огромной площадью поплыл, печальный и строгий, Полонез Огинского. “Развітанне з Радзімай”. Мы подпевали, тихо, торжественно как будто это был гимн.
Вот тогда во мне что-то сломалось и ушло. Горло сдавило тугое рыдание. Запрокинув голову, глядя сквозь пелену слез в высокое небо, я слушала слова, как будто написанные про нас:
Ростань на ростанях краіны,
Раніць думкі шлях абраны,
Прагне сэрца ў родныя мясціны,
І радзімы вобраз ажывае растрывожанаю ранай...

Зноў
Залунае наш штандар,
Палыхне ўначы пажар,
І паходнаю трубой
Зноў пакліча нас з табой на мужны бой мая краіна—
Край адзіны,
За яго ў выгнанні
Шлях вяртання,
Шлях змагання.
Это была не просто песня—она звала и просила. И мы её не подвели.
После песни что-то еще говорили там, на ступенях. Но главные события произошли не там, а в с самой гуще народа. Когда люди внезапно раздались, освобождая место, и на асфальт упали первые палатки. Среди них была и моя.Их начинали ставить 5 человек. Я не успела туда подойти—из толпы вдруг выскочили крепкие ребята с толстыми невыразительными лицами, в черных шапочках. Они остервенело топтали палатки ногами, ломали дуги, хватали и уносили спальники и палатки, пытались ударить раскладывающих. Действовали очень слаженно и четко.
Что-то людям удалось вырвать из рук, но большинство вещей они унесли. К счастью, это была лишь первая партия. Потом люди просто встали вокруг нас стеной, крепко сцепились за локти, друг за друга и никого не пускали внутрь. Тех, кто пытал прорваться, оттесняли плечами.
А провокаторов, гэбэшников в штатском было много, страшно много. Они стайками стояли вокруг. А некоторые цепляли наши значки, “за свободу” и пытались втихую влиться в оцепление.
И вот, за этой живой стеной—оцеплением-- мы разбили свои палатки. Четко помню момент, когда я стояла в оцеплении, колебалась, идти ли внутрь, и меня позвала Светка, моя подруга, которая уже работала там.
Никаких особенных эмоций я тогда не испытала. Просто шагнула в середину и взялась за дугу, помогая ставить палатку. Потрясение пришло позже. Сначала я прятала лицо под капюшоном, потому что множество видео-и фотокамер целились нам прямо в глаза. Потом я решила, что это какоё-то половинчатое решение: чего уж тут останавливаться. И сняла капюшон.
Мы поставили палатки, расстелили коврики и сели на них. Вот тогда меня начало трясти. Пришло осознание того, ЧТО мы сделали. И того, что вся моя предыдущая жизнь, очень возможно, в этот самый момент уходит песком сквозь пальцы. Вся! И интеллектуальные игры, и детский клуб, который был моей радостью столько лет. И обеспеченное существование, и работа в научном журнале, и друзья, и книги, и родители. И любимый Минск. И, возможно, Беларусь... и возможно, свобода.
Я старалась прятать слёзы под капюшоном, чтоб не видели журналисты. Некрасивое это зрелище, когда человека трясёт и выкручивает от рыданий.
Потом успокоилась: что сделано, то сделано. Назад дороги нет. В самом деле, стоило ли читать в детстве такие хорошие книги и слушать такие хорошие песни, чтобы потом в жизни оказаться «не при чем»?
Оставалось сделать только одно, и я это сделала. Позвонила, человеку, которого я люблю уже два года, и сказала ему об этом. Давно хотела, но не могла решиться. А сейчас уже бояться нечего.
ЧАСТЬ 2 «ПРЕКРАСНОЕ ДАЛЁКО» и кое-что о лжи.
Сначала вокруг нас было очень много народу, стояло плотное кольцо. На крыльце играла музыка, журналисты подходили брать у нас интервью. Я говорила с корреспондентом «Евроньюс» и грузинскими тележурналистами, с корреспондентом НТВ. Не очень-то это радовало, честно говоря, но они почему-то довольно часто подходили ко мне.
После 23.00 музыку выключили, потому что закон запрещает громкую музыку ночью. Мы стремимся соответствовать закону во всём, даже в мелочах. Потому что знаем: любую мелочь могут обратить против нас. А если не найдут мелочь—придумают.
После двенадцати люди стали расходится, потому что вскоре прекращало работать метро. Нас оставалось всё меньше и меньше, но оцепление стояло замечательно, просто-таки насмерть.
Ночью стали приходить люди с термосами горячего чая. Это были, как правило, пожилые женщины и мужчины из ближайших домов. Пройти к нам с самого начала было непросто. Чтобы не дать народу нас поддержать, милиция задерживала на подступах любого, у которого обнаруживала термос, еду или спальник. Но как-то они умудрялись. Помню двух пожилых женщин, которые притащили три термоса с горячей водой. Они целовали нас и сказали, что будут молиться за нас. Под утро пришел совсем старый дедок с мятым целлофановым пакетиком. В пакете оказались вареная колбаса и хлеб. Дедушка сказал: «Простите, что так мало: это все, что было в холодильнике».
Если бы не эти люди, нам было бы тяжелей. Сейчас милиция перехватывает их и дает за термос чая или спальник 10 суток. По вчерашним данным в Интернете, задержано уже более 100 человек.
Чем мы занимались в центре круга? Ходили, общались друг с другом. Сидели кружком, пели песни. Самой первой мы спели «Прекрасное далеко». Она тоже была как будто про нас. Какие-то радийщики сунули нам микрофон и записали.
У меня сорвалось горло на словах
: «Слышу голос, голос спрашивает строго:
А сегодня что для завтра сделал я ?».
Эту песню, в окружении людей, закрывающих нас своими телами, я тоже постараюсь запомнить на всю жизнь. Этот вечер был, пожалуй, самое лучшее и важное в моей жизни.
Мой рассказ будет во многом опровержением всей лжи, которую обрушивают на нас белорусские и некоторые русские СМИ. Итак, ЛОЖЬ, что наша акция—антироссийская, что мы ненавидим Росию. Среди нас были россияне из Москвы, с русским триколором. Наш майдан начинался не только под белорусские песни. Дружнее всего мы пели «Перемен», «Группу крови», «Звезду по имени солнце» Цоя. И «Просвистела» ДДТ. Пели «Атлантов» Городницкого, «Книжных детей» Высоцкого, «Идиотский марш» Медведева. Пели «Крылатые качели».
Наш протест— против лжи и диктатуры, против фальсификации выборов и исчезновения людей, избиения журналистов. Против Советского Союза, который хватает нас за ноги из своей казалось бы глубокой могилы.
Хочется спросить россиян: неужели вам нужен такой союзник, как Лукашенко? Союзник, выбираемый по принципу : «хоть сволочь, зато наша сволочь»?
Тем россиянам, которые стояли в оцеплении плечом к плечу с белорусами, такой союзник не нужен.
А ещё с нами было несколько украинцев, которые сумели- таки просочиться через границу с флагом. Был грузинский флаг, но грузин я вроде не видела. Было много бело-красно-белых флагов и несколько флагов Евросоюза.
Вместе с нами палатки ставили два молодых эстонских журналиста.
Кстати, ЛОЖЬ, что это все было спланировано заранее. Я расскажу вам, как возникла идея ставить палатки и как возникла первоначальная шестерка смелых. Терять уже нечего: наши морды засняли все ведущие телеканалы Европы и гэбэшные камеры, наверное тоже. Потом из меня могут выбить показания, что всё было по-другому, но здесь я, надеюсь, успею рассказать правду.
Я снимаю квартиру вместе с Сашей и Таней. С Таней мы жили вместе еще в общаге журфака БГУ. Иногда к нам приезжает из Сморгони Света, наша подруга по той же общаге.
18 марта на концерте в поддержку Милинкевича Таня и Саша познакомились с двумя журналистами из Эстонии, К и С. Они ходили, спрашивали, у кого им можно переночевать, потому что не хотели идти в гостиницу. Как нам рассказал К, на границе их 3 часа допрашивал человек из КГБ. У К забрали ноутбук. Поэтому они опасались селиться официально.
Танька с Сашей привели их к нам. Мы разговаривали до поздней ночи, утром я уехала наблюдать, потом на площадь, и домой так и не вернулась. Осталась ночевать у Паши.
По тем цифрам, которые начал давать Центризбрком уже вечером, становилось ясно, что нас обманули. 19 вечером к нам приехала Света. Она агитировала за Милинкевича в Сморгони, и результаты выборов на ее участках её тоже не порадовали.
Как мне рассказал Таня, ночью они сидели и говорили на кухне о том, как можно выразить свой протест. Идея палаток пришла в голову практически всем одновременно.
Самое забавное, что появилась такая идея не только у них. Мы с Пашкой в ту ночь тоже обсуждали такую возможность, но дальше обсуждения у нас дело не пошло. А у Светки с Таней –пошло. Они позвонили знакомым и ребятам из «Молодого фронта». Оказалось, что такие мысли были у многих. Им осталось просто договориться, во сколько они придут на площадь, и как протаскивать туда снаряжение.
К и С сначала удивились, потом сказали : «думайте сами, это ведь ваша страна. Мы, конечно вам поможем ставить, но нам-то проще. В крайнем случае депортируют—и всё. А у вас будут огромные проблемы.»
Светка с Таней согласились на проблемы. Так их стало четверо. Утром 20-го они позвонили нам с Пашкой, чтобы спросить у меня разрешения взять мою палаточку, спальник и рюкзак. Я, естественно, разрешила. Мы с Пашей решили, что тоже как-нибудь поучаствуем—тогда это казалось не столь серьёзным делом.
Так нас стало шестеро. Не считая еще незнакомых мне ребят.
Кстати сказать, средний возраст людей на Октябрьской будет где-то мой. Года 24. Совсем молодые, студенты есть, но не все. Есть и люди постарше, в основном крепкие мужики в оцеплении. Парней больше, чем девчонок.
Итак, продолжаю свой рассказ. Нас снимали практически беспрерывно, чтобы вспышки не мешали петь, я закрывала глаза. В центре лагеря, среди палаток, мы положили туристические коврики. На их середину мы сначала складывали еду и теплые вещи, потом их стало много, и мы выделили для складов две палатки. Когда я разносила по рядам горячий чай, кто-то подарил мне два букета цветов—ирисов и еще каких то. Мы поставили их в банку. Рядом кто-то принес и поставил икону. Мы зажгли возле неё две толстые свечи. Старались эту середину держать в порядке, убирать оттуда мусор. Все-таки икона… Рядом ставили только термосы с горячим чаем, но они быстро опустошались. Мы в середине сидели мало—как только приносили горячий чай или кофе, мы разливали их в стаканчики и раздавали нашему оцеплению.
Кстати, одна из самых мерзких выдумок белорусских СМИ—то, что мы все пьяные, и в термосах нам приносят пиво. Оно и выдумано коряво: ну какой дурак на морозе в 3 часа ночи будет пить пиво, а не горячую воду?
Впрочем, такие выдумки мы предвидели. Поэтому в палаточном городке и вокруг был полнейший сухой закон. Все прекрасно понимали: упаси Господь хоть каплю спиртного—тут же заснимут и ославят алкоголиками. Периодически народ принимался скандировать : «Я СУ-ХОЙ ! Я СУ-ХОЙ!» Час в 4 утра какой-то неизвестный парень принес нам две бутылки водки. Мы хотели его отправить с ними обратно, а потом подумали: а вдруг он на самом деле не провокатор и попадется ментам? Мы эти злосчастные бутылки даже не стали открывать. Обмотали, чем могли, засунули в сумку, спрятали в палатку и завалили вещами.
Всю ночь с нами был Александр Милинкевич со своей женой. Они спускались со ступеней, приходили к нашим палаткам. Один раз им удалось протащить извне термос с горячим чаем. А двух сыновей Милинкевича задержали ночью на проспекте, когда они пытались пронести теплые вещи.
Ночью было очень холодно, особенно оцеплению, которое нас закрывало, в том числе и от ветра. Эти люди… я готова стать перед ними на колени. Они стояли в плотном кольце на морозе всю ночь, а некоторые и больше—ПО 14 ЧАСОВ И БОЛЕЕ, никуда не уходя не двигаясь с места. Ночью к нам привели совсем молодого парнишку, который был легко одет. Он едва мог говорить. Мы поили его горячим чаем, растирали ему руки, на которых не было перчаток.
Как грелись? Пели песни, скандировали лозунги, танцевали под ритм, отбиваемый на кружках. В разных краях оцепления люди время от времени тоже принимались танцевать что- то вроде средневековых круговых танцев, ритмично переступая и притопывая.
Кто-то отжимался, кто-то приседал. Несколько людей устроили пробежку вокруг кольца, стараясь быть поближе к стоящим. Они бежали с флагами, впереди был парень с российским, потом кто-то с двумя—белорусским и украинским, потом грузинский. Периодически они радостно вопили: «Моладзь за здаровы лад жыцця!» Я тоже с ними пробежалась. Здорово согревает.
Чуть позже нам пришлось решать еще одну проблему. ТУАЛЕТ, как это ни прозаично. Конечно многие люди из ближайших домов пустили бы нас к себе. Проблема в том, что туда было не пройти. Вокруг оцепления стояли люди в штатском и СОБРовцы. Были заблокированы все входы-выходы на площадь. Я видела собственными глазами, что на прилегающих к площади улицах стоят целые «караваны»-- фургончики для заключенных, автобусы с ОМОНом. Только отойди куда-нибудь—и—«с концами».
Долго думали, как выйти из положения. Помог один парень, диггер. Практически голыми руками он вскрыл канализационный люк, с краю, ближе к дороге. Над люком поставили палатку, прорезали в ней днище. Сначала из люка сильно несло. Я ободряюще завопила окружающим:
«А вы думали, революция пахнет розами?»
и нырнула в палатку.
А по белорусском телевидению сказали, что гнусные оппозиционеры устроили себе туалет –прям нарочно—рядом с музеем Великой отечественной войны». Смешно! Музей стоит настолько в стороне от кольца и камер журналистов, что тот, кто вздумал бы к нему наведаться, явно бы назад не пришёл.
Ещё надо сказать об одной лжи. До того нелепая и неуклюжая выдумка—и всё-таки многие люди в нее верят. Мы, как будто, стоим просто-напросто за деньги. Сначала называлась цифра 20 тысяч бел.рублей. Потом поняли, что это выглядит просто смешно и нелепо. «Подняли» нам власти «зарплату» почти в пять раз—до 50 баксов.
Боже мой! Пусти бы те, кто в это верит, пришли, да попробовали постоять под взглядами и камерами людей в штатском. 14 часов простоять, коченея на морозе, и ждать рассвета, как избавления. Радостно кричать, когда рассвело. И видеть утром, что подкрепления мало, люди просто не пробиваются. И чувствовать, как страшно редеет кольцо с каждой минутой, потому что люди не выдерживают и уходят спать, а смены нет. И каждую минуту ждать штурма, избиения, провокаций. И знать, что, возможно, завтра тебя выгонят из университета или с работы, или посадят в тюрьму.
Да, утром нас стало совсем мало. Когда в 6 утра пошел по проспекту автобус №100, мы придумали вот что. Та сторона оцепления, которая была лицом к проспекту, каждый раз, когда подьезжала «сотка» становилась на колено, чтобы были видны палатки. И люди скандировали: «ДА-ЛУ-ЧАЙ-ЦЕСЬ! ДА-ЛУ-ЧАЙЦЕСЬ!» (для тех, кто не знает белорусского языка: это значит «присоединяйтесь!»). Они делали это, пока физически могли.
Мы ждали и ждали помощи, а её приходило так мало!!! Но в 9 уже стало понятно, что кольцо выстоит. Часть людей сменилась. Когда мы разносили им горячий чай и еду, они говорили: «спасибо, мы только что из дома».
В 9 утра мне стало совсем плохо. Хотелось спать и колотило от холода. Мы с Пашкой улучили момент, проскочили бегом мимо СОБРовцев и людей в штатском, рядом с которыми стояли журналисты, запрыгнули в «сотку» и уехали. А Светка и Таня остались там, третьи сутки без сна.
ЧАСТЬ 4. СПАЛЬНИК КАК ОРУЖИЕ ПРОЛЕТАРИАТА. Я НЕНАВИЖУ.
Поспали мы пару часов у Пашки и разъехались по работам. Так странно: ты сам уже другой, и твоя жизнь уже стремительно меняется, но всё пока идет по инерции, тишь да гладь. В редакции никто еще ничего не знал. Еще один день можно было потешить себя странной иллюзией, будто продолжается прежняя, размеренная и уютная жизнь. Странная и сладкая иллюзия, как будто из тюрьмы или с войны вернулся на полдня в прежнюю жизнь.
На работе я даже не засыпала. Отредактировала чертовски тяжелую статью, бодро разобралась с делами.
Потом поехала домой—переодеться потеплей, переобуться, а то дернул черт выйти из дома в легких весенних ботиночках. Поесть толком не успела. Решила ехать на Октябрьскую, хотя и сомневалась. По-моему, я неслабо простудилась, к тому же очень хотелось выспаться и написать дневник. А то вдруг завтра загребут—и прощай, «продолжение следует»!
Все же решилась. Обмоталась спальником под дублёнкой, пришила спальник к свитеру и обклеила скотчем.
Взяли меня в метро на Октябрьской площади. Очень легко и просто: спальник был виден из-под дублёнки. Мне преградил дорогу милиционер, спросил документы и приказал идти с ним в опорный пункт в метро.
Там пришлось устроить вынужденный стриптиз, вынуть все из сумочки. Я старалась вести себя как можно спокойнее и доброжелательнее. Пыталась завести человеческий разговор с людьми в форме, и это у меня получалось. Офицер, который там сидел, был вообще нормальный, с ним-то мы и говорили. Этот черноглазый симпатичный дяденька на полном серьёзе спрашивал, сколько мне заплатили. Второй был совсем не такой. Он перетряхивал мою сумочку. Нашел дискеты и злобно спрашивал, что у меня там. Я спокойно сказала: «ну возьмите, посмотрите», а сама мгновенно покрылась холодным потом. У меня там были новости с сайта svaboda.org и «Мартовские дневники». Второй мент долго думал, не сломать ли мои дискеты (чего мне в тот момент хотелось больше всего). В итоге все-таки отдали. Отдали и визитку К, на эстонском языке. Не увидели, наверное, там слово «correspondent».
Мы с милицей разговаривали, я пыталась им обьяснить свою позицию, дать понять, что мы—не пьяные отморозки. Милиционеры мне говорили, что сегодня ночью будет «хапун», будут людей избивать и забирать в милицию. В общем, всячески пытались запугать.
Только один раз я чуть не сорвалась—когда пришли людив штатском, гэбэшники.
Если милиционеров я могу понять и в чем-то оправдать, то этих—не-на-ви-жу! Они чем-то все похожи: одинаковые толстоватые невыразительные лица, одинаковое самодовольство и уверенность в своей безнаказанности. Одеты во что-то темное и невыразительное, и по этому их узнают.
ЭТИ были со значками, НАШИМИ значками «за свободу»! Вели они себя в отделении как полные хозяева. Один из них, тот что был повыше и поплотнее, посмотрел на мой спальник и довольно сказал: «О! Спальник! Занесу-ка я его его Николаичу в машину, пусть погреется, а то замерз уже за 4 часа.»
И тут я поняла, что мне надо крепко держать себя в руках, иначе я сорвусь.
Они лазили в моих вещах, долго смотрели паспорт. Один взял книжку братьев Стругацких, которая была в сумочке, недоуменно покрутил её в руках (меня так и тянуло сказать: это книга, её читают) и спросил: «Это что? Детектив? Мистика?»
Сначала они хотели написать протокол и отвезти меня в приёмник-распределитель на Окрестина. Но тут высокий сказал:
«Ай, ну её! Пошли к этим придуркам, а то, пока будем её возить, там в оцеплении всё вкусное съедят без нас»
И нацепил на самое видное место бело-красно-белый значок.
Такой ненависти и боли я не чувствовала еще никогда. Мне хотелось вцепиться ему в горло, этому сытому укормленному циничному борову, который нас арестовывает и с чистой совестью жрёт нашу же еду. Еду, которую таскают нам люди, рискующие сесть за это на 10 суток. Которую раздают замерзшими руками девчонки, стоящие на майдане вторые сутки без сна.
ЭТО ни забыть, ни простить невозможно. Господи, если ты есть! Отправь меня в ад, если хочешь. Но сделай одно! Сотвори чудо—чтобы следующий кусок у ЭТОГО в горле встал колом.
Это нельзя простить и забыть. Самое отвратительное, что сделала нынешняя власть, -- разделила свой народ на «чэсных» и «нячэсных». Большей части народа капитально промыла мозги. Подло оболгала перед ней самых чистых, честных и смелых, не терпящих несправедливости, не умеющих мириться со злом. А ту самую меньшую, «инакомыслящую» часть заставила в каждом встречном видеть возможного провокатора и сотрудника спецслужб. И весь народ заставили бояться и молчать. Бояться ареста, вылета с работы, избиения в темном подъезде. Бояться за себя, друзей и родных. В эти дни мне постоянно звонят знакомые и друзья, спрашивают, на свободе ли я, как себя чувствую.
Проверяют, всё ли со мной в порядке.
Если и в порядке, то ненадолго. Я не питаю иллюзий. Если сегодня меня подержали два часа и отпустили, это не значит, что наступила в стране демократия.
Им просто невыгодно поднимать шум сейчас, когда в Минске столько иностранных журналистов. Эти ребята из РЕЙТАР, Польского телевидения и прочих СМИ—только их присутствие сейчас нас защищает. Мы на свободе, пока там, на площади, стоит кольцо. Я думаю, как только все это закончится, «комитет госбезопасности припомнит наши имена». Тем более, что лица свои мы не прятали.

22 марта. ДА-ЛУ-ЧАЙ-ЦЕСЬ!
Чуток отоспалась дома.

Я спешно заканчиваю дневники и уезжаю на площадь. Мне сыплются звонки от знакомых и родных, которые видели меня на НТВ и в «Евроньюс». Но с телефоном что-то странное, в нем какие-то шумы и щелчки. Скорее всего, нас прослушивают.
Вчера ночью нам позвонили эстонцы, К. и С. Эстонский консул попросил их срочно покинуть страну. Он сказал, что они здорово засветились рядом с нами и что «палаточников» ждут очень большие проблемы. Они просили прощения, за то, что уезжают и бросают нас.
Надеюсь, смогу отправить эти дневники в Интернет, дойду до Интернет-кафе. Отправлю, кому смогу.
Что будет завтра, не знаю. Я хочу попросить тех, кто это читает. Люди! Если вы белорусы, приходите на площадь, кто может - стойте с нами! ДА-ЛУ-ЧАЙ-ЦЕСЬ!
Если вы живете далеко от Минска, распространите эти дневники, чтобы их прочитало максимальное число людей. Этим вы тоже очень поможете. Если не может встать рядом с нами, то хотя бы ПОМНИТЕ, как всё это было и расскажите другим.
На всякий случай всем пока!


Когда мутный свет утонувшей луны
ладьёю всплывет в наших черных глазах
Мы скажем «привет» обаянью волны,
Никто из нас больше не вернется назад.
Мы помним, что остров еще далеко
Мы знаем, что море будет жечь нам виски
Но нам здесь так просто нам здесь так легко
Слепым не нужны маяки.
Плывущему—море,
где рифы и мели
Тонуть так тонуть—виват! И разве кто спорит.
В грядущее горе
Гребущий не верит, он проклял свой путь назад,
что ж вольному-воля!
Руль в наших руках—значит, будем рулить,
И выбросьте компас к подводным чертям!
Мы жили как рыбы, теперь будем жить,
Как звезды морские, судьбу очертя.
Мы движемся точно по плану сирен,
На голос их скорбных и траурных саг,
Наш штурман безглазый циклоп Полифем.
Значит, встретимся на небесах!
«Зимовье зверей».

П.С. Дорогие френды друзья! Дайте , пожалуйста ссылки на этот материал в своих ЖЖ - возможно автору дневников понадобится помощь (кто не в курсе - это писала не я, но моя подруга)
bullochka: (зло о политике)
18.03.-6
Сейчас почти три часа ночи.
Сегодня занималась в клубе со студентами. Многие из них послезавтра идут на площадь, а завтра—на концерт в поддержку оппозиции.
Какие они всё-таки мальчишки и девчонки! Такие славные глаза—у всех. Такие светлые. Не передать словами-- эти взгляды как серебряные лучи. Улыбки—как грустные солнечные зайчики.
Прощаясь, мы говорили друг другу: «Увидимся…ТАМ…» и просили беречь себя.
Со школьниками мы о политике практически не говорим. Априори полагается, что они будут сидеть дома. Да и не люблю я с ними о политике. Это слегка нечестно: они мне доверяют, и я не могу пользоваться этим, чтобы навязывать свои взгляды.
Сегодня вечером меня наконец отпустили слепой гнев и неконтролируемый страх, до боли сжимавшие виски.
Не страх во мне сейчас и не война, но спокойствие и любовь. Все что было мятущимся, разорванным, сомневающимся—обрело цельность. Я иду не за ненавистью, но за любовью.
Любовь есть спокойствие: в сердце, полном любви, нет места ничему другому.
bullochka: (зло о политике)
15.03.06
Меня колотит от усталости и нервного напряжения. Оно накапливается, день за днём.
До ребят, сидящих в спецприемнике на Окрестина, сегодня не добралась. Толстенный «сидор», набитый всяким добром (едой и книгами) ждет своего часа в углу. Завтра.
Грустная ирония судьбы: сегодня на работе со мной перезаключили контракт. Сразу на 3 года вперед. Ввиду моей трудовой ценности.
Написала заявление на отпуск с 20 по 25 марта. Если вышибут с работы, так хоть не весь отпуск пропадет.
В сущности, мне всегда хотелось быть представителем «среднего класса». Много работать, заниматься интересным делом и получать за это хорошую зарплату. Построить себе дом за городом, купить машину, завести собачку чау-чау, с толстой мордашкой и фиолетовым языком. И еще сад с яблоками. И чтоб в доме всегда был компьютер с выходом в Интернет, и частенько бывали гости.
Ну ладно. По-видимому, буржуа из меня не выйдет.
Жаль..
16.03.06.
Вчера поздно вечером пришел Сашка, тот самый студент Академии Искусств. В такой страшной прострации я его еще никогда не видела. Белый, руки дрожат, взгляд перед собой в одну точку.
В его группе все неминские ребята, прописанные в общежитии, поругались-поскандалили—да и проголосовали досрочно. Уступили, так сказать, просьбам своего Мэтра. Остался один Сашка.
15 марта с утра в их деканате раздался звонок из ректората Академии Искусств. «Почему у вас на третьем курсе в группе «Актерское мастерство» один студент не проголосовал досрочно? Примите меры!»
Думаю, теперь уже бессмысленно скрывать имена действующих лиц. Меры принял декан и Сашин мастер, г-н Мищенчук. Человек, которого Сашка до этого времени боготворил, про которого он рассказывал нам больше, чем про всю остальную Академию, вместе взятую.
Талантливый актер—он и есть талантливый актер. Перед всей группой Мищенчук заявил Саше, что тот его «предал, как сын—отца». Что он, г-н Мищенчук, теперь не хочет иметь с Сашей ничего общего. В общем, было сказано много пафосных слов, среди которых первое место занимало «предательство», и все—с трагичным выражением лица.
Группа молчала, и это было что-то вроде пушкинского «народ безмолвствует». Саша тоже молчал. На его глазах Учитель превращался просто в профессионала-актера. Потому что тот, кто сам предает своих учеников и манипулирует ими, пользуясь их любовью, -- это уже не Учитель.
Единственная дань уважения, которую мог Саша отдать своему бывшему Учителю—это промолчать и ничего не ответить при людях.
Теперь Александру Власенко грозит исключение из Академии.
Если кто-нибудь знает точный адрес, куда он может обратиться с жалобой или заявлением—подскажите.
Кстати, о досрочном голосовании. Пашка рассказал, как еще на прошлых президентских выборах он был наблюдателем в НАШЕМ участке, том самом, где голосовали студенты из двух общаг нашего университета. Председатель комиссии был с наблюдателями очень любезен. И даже дал пересчитать все бюллетеней. НО—ТОЛЬКО ПОСЛЕ ТОГО, КАК бюллетени для досрочного голосования свалили в одну кучу с теми, которые заполнялись в день самих выборов. По отдельности считать те и другие ребятам не дали. Ясен пень, почему…
Передачу «политическим» на Окрестина отправить невозможно. Сегодня утром туда поехал мой друг Олег. Ему было сказано, дословно, следующее:
«Разрешили вам передачи, так вы уже совсем обнаглели».
«Наглость» заключалась в том, что Олег в то утро был уже не первым, кто пытался передать «политическим» передачу. Дежурный милиционер сослался на какой-то приказ по МВД №206 от 1999 года. Дескать, там написано, что в день можно передавать не больше одной передачи.
Надо попробовать скоординировать людей, собирать одну передачу в день, но—огроменную.
Соседка Таня принесла мне интересную распечатку. Вроде бы какой-то офицер МВД прислал анонимное письмо в штабы Милинкевича и Козулина и предупредил о том, какими средствами будут разгонять демонстрантов.
Списочек внушительный, а все описания подробные. Итак, через три дня нам грозит встреча с
- светошумовыми гранатами (интересно, что это за зверь такая?)
- патронами с резиновыми пулями
- газовыми винтовками и гранатами
- водометами
- здоровенными спецназовцами и прочей нежитью
На крышах окружающих площадь домов, по утверждению автора письма, засядут снайперы. А в подвалах будет ждать команды спецназ.
К тому же, нам обещают группы провокаторов внутри толпы, которые могут организовать несколько взрывов, чтобы потом обвинить в них оппозицию.
Вполне возможно, все эти письма— всего лишь средство запугать людей. Если так—тогда власть нас сама здорово боится. Потому что позицией СИЛЬНОЙ власти, которая уверена в поддержке народа, было бы просто игнорирование всех наших возмущений. Типа: «ну постойте, постойте на площади, дураки, коль вам уж так этого хочется…»
Истеричная же реакция теперешней власти—это свидетельство того, что мы чем-то ей страшны.

Прочитавши все эти стр-рашные страхи, мы не могли не поржать над трогательным пассажем про «газы, вызывающие непроизвольное испражнение». Наверное, этот пассаж и наводит более всего на мысли о провокации. Уж больно грамотно рассчитано на то, чтобы напугать, вызвать чувство отвращения у молодых романтиков-студентов, которые не пули боятся, а унижения.
Ну что ж, будем поститься. В крайнем случае, выражение: «а мне на все посрать» придется подкрепить действием 
На самом деле, такие штуки могут достигать и противоположного эффекта. У одного и того же человека в мирное время и на войне—совершенно различные системы ценностей. К примеру, девушка в мирное время вылетает из комнаты, увидев там шмеля или крысу. А в военное время та же девушка выносит раненых под огнём.
Будет считать, что нам не повезло, и началась война. Неужели мы сидели бы по домами и предоставили бы друзьям и родным сражаться за нас?
Переключаемся на ценности военного времени.

Profile

bullochka: (Default)
bullochka

April 2017

S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819 202122
232425 26272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 24th, 2017 05:14 am
Powered by Dreamwidth Studios