bullochka: (Default)
Originally posted by [livejournal.com profile] willy2001 at ЖЖ, посвященный арестованным по делу о 6 мая 2012 года (провокация на Болотной)
[livejournal.com profile] 6may2012

Журнал создан для сбора и распространения информации об арестованных по уголовному делу о событиях 6 мая 2012 года на Болотной площади в Москве, и в меньшей степени о фактах, косвенно связанных с этими событиями, а также с самим уголовным делом. В первую очередь речь идет именно об арестованных и обвиняемых, и лишь во вторую очередь, - о задержанных, подозреваемых и свидетелях.

http://6may2012.livejournal.com/

Друзья, которые понимают о чем речь, прошу дать ссылку на существование этого журнала. В меру сил и свободного времени, я буду его обновлять.
Вопрос о виновности каждого из этих людей - дело будущего, а люди сидят уже сегодня, и система, которая будет решать их судьбу, нам хорошо известна.

Они не могут сами защитить себя в общественном мнении, но имеют право на то, чтобы о них знали правду.
bullochka: (Default)
Originally posted by [livejournal.com profile] strotsev at друзья, помогите распространить обращение
                                                                     Гражданину Республики Беларусь
                                                                Александру Григорьевичу Лукашенко
 
 
                                            открытое письмо
 
 
Христос Воскресе!
 
                                        Александр Григорьевич
 
Торопливость Вас обличает. Казните и меня Вашей властью вместе с осужденными на смерть по обвинению в совершении терактов в Витебске и Минске или – по воле Господа Иисуса Христа, Чье милосердие Вы знаете – распорядитесь отменить смертный приговор и начать добросовестное судебное рассмотрение дела молодых граждан Беларуси Владислава Ковалева и Дмитрия Коновалова. Эти дети Живого Бога не лишние на земле.
 
 

 
30 ноября 2011 г.                                                                   Дмитрий Строцев,
                                                                                православный христианин,
                                                                       гражданин Республики Беларусь
bullochka: (Default)
Originally posted by [livejournal.com profile] budimir at Мы все Влад Ковалёв, каждый поодиночке.
Недавно возникла мысль написать роман о человеке, всецело поглощённом идеей исправления прошлого, где он видит главный корень зла дня сегодняшнего. Ему представляется, что сейчас история взяла тайм-аут, поэтому от настоящего временно можно отвлечься, пустить его на самотёк. И он страстно отдаётся мечтам о создании машины времени, дотошно перебирает различные сценарии развития событий в далёком прошлом, размышляя, а что было бы, если было бы так, или вот так.

В конце концов ему как будто удаётся нащупать в прошлом точку бифуркации, повлияв на которую правильным образом, можно получить совершенно иной, счастливый и прекрасный исход. Он почти уверен, что знает, как это сделать.

Как вдруг оказывается, что история, на чьё настоящее он тщился повлиять через прошлое, полагая, что настоящее замрёт и подождёт, и не думала брать тайм-аут. Она стремительно и бесконтрольно развивалась. Сегодня настоящее, от которого он отмахивался как от назойливой мухи, выглядело намного мерзее и страшнее, чем вчера, когда он задумался о его исправлении. И теперь ему нужно было бы вернуться в своё собственное вчера, чтобы оттуда исправить теперешнее сегодня...

Ещё не написано ни строчки, а я уже почувствовал себя героем этого романа в его финале. Узнав, что на процессе по делу двоих обвиняемых в совершении сразу всех громких терактов в новейшей истории Беларуси прокурор потребовал расстрела для обоих, я понял, что последнее время жил мимо и проворонил настоящее.

Приговор вынесут 30 ноября, в день моего рождения. Если он совпадёт с требованием прокурора, в этот день мне будет совсем не радостно, а стыдно и больно. Поскольку это станет приговором не только Коновалову и Ковалёву, не только белорусской власти, но и белорусскому обществу, частью которого я являюсь.

Два с половиной месяца - ровно столько длился суд над обвиняемыми в совершении четырёх взрывов на протяжении шести лет. Чрезвычайно короткий срок для дел такого рода. Недопустимая и необъяснимая спешка в ситуации, когда на кону стоит жизнь как самих обвиняемых, так и жизнь граждан республики: если будут осуждены «не те», нет никакой гарантии, что теракты не повторятся в ближайшем будущем; нельзя принять меры по предотвращению подобных преступлений, если не разобраться в мотивах и предпосылках для их совершения.

При этом так называемый процесс над так называемыми террористами прямо-таки кишит несоответствиями, подлогами и жуткостями. И уж точно не даёт ответа на вопрос, зачем Дмитрий Коновалов, малахольный, ничем не выдающийся и ко всему равнодушный белорусский токарь из провинции в одиночку терроризировал наистабильнейшую, наисправедливейшую, наинароднейшую страну. На суде он не проронил ни слова. Как эта вяленая вобла, этот унылый задохлик умудрился в 2008 году протащить два взрывных устройства на мероприятие с участием президента и взорвать одно из них в каких-нибудь ста метрах от него - тоже осталось непонятным.

«В одиночку», потому что второй фигурант дела, Владислав Ковалёв, обвиняется в недонесении о готовящемся преступлении. Именно за это (взрыв какой-то петарды в подростковом возрасте, преступление с истекшим сроком давности - не в счёт) ему сейчас и угрожает смертная казнь.

Ещё раз - вдумайтесь: парню светит вышка за недонесение.

В тоталитарном СССР, когда он убрал когти и сточил клыки, за это преступление предусматривалось наказание в виде, внимание, «лишения свободы на срок от одного года до трёх лет или исправительных работ на срок от шести месяцев до одного года». Максимум, что грозило недоносителю при Сталине за «недонесение о готовящейся или совершённой измене родине» - от пяти до десяти лет с конфискацией всего имущества (за недонесение об остальных, в том числе особо тяжких преступлениях, предусматривалось более мягкое наказание).

Вы понимаете, что готовится произойти на наших глазах и при нашем попустительстве?

Это даже к пресловутому «популизму» не имеет отношения - большинство белорусов не верит в виновность Коновалова и Ковалёва. В неё не верят потерпевшие.

Влада Ковалёва собираются расстрелять по двум причинам: а) потому что Дмитрий Коновалов в одиночку выглядит жалко и неубедительно, т.е. для создания видимости преступной группы; б) чтобы продемонстрировать обществу на этом примере силу государеву, её беспощадность и жестокость, с одной стороны, и абсолютную беспомощность любого гражданина перед ней, с другой.

Таким образом, государство собирается казнить Влада Ковалёва для придания солидности своей победе над терроризмом и в карательно-педагогических целях. Нормальные диктатуры так и должны себя вести, это для них естественно, ноблесс оближ. Задумал наш царь мир удивить, тоже мне.

Странным и неестественным в этой ситуации мне представляется поведение протодемократического общества, т.е. той части белорусов, которая выступает за демократические перемены. В чём я себя от них не отделяю.

Наша скупая и вялая реакция на происходящее - это позор и унижение. Если вы этого не понимаете, представьте, что на месте несчастного Ковалёва находится ваш родственник или товарищ. На его месте не так сложно оказаться.

Как вам понравится в таком случае та степень солидарности, которую вы с ним проявили?

Демократия - это прежде всего гражданская солидарность в отстаивании своих прав и свобод, заступничество за каждого согражданина, перееханного государственным комбайном. Просто из понимания, что если сегодня переехали его, а ты смолчишь, завтра, когда переедут тебя, точно так же не найдётся кому за тебя вступиться.

Если некому вступиться за Влада Ковалёва, кроме его матери, значит, некому вступиться за нас с вами. Мы все совершенно одиноки перед лицом государства, как одинок сейчас он. И потому демократии здесь просто не из чего возникнуть.

Не может она возникнуть в бинарной структуре, состоящей из диктатора и толпы. Даже если эта толпа однажды перейдёт из разрозненного, запуганного или равнодушного состояния, в котором она сейчас пребывает, в состояние всё сметающей стихии, обезумевшей и слепой, она выродит из себя новое чудо-юдо и поставит его на царство.

Я не рискну брать на себя ответственность, призывая вас к протесту в нынешних условиях, да и не верю, честно говоря, что на него кто-нибудь откликнется. Потому зря сотрясать воздух не стану.

Но в письменной-то форме вы можете свободно высказаться, этого у нас пока не отобрали. Мы вообще для чего здесь, в хиханьки да хаханьки играть?

Белорусская власть не имеет других каналов обратной связи с обществом, кроме интернета. Потому иногда, как я замечал, и виртуальный шум принимает за реальный гул.

Шумите громче, вас слушают.
bullochka: (с винтовкой)
БТ сказало что-то вроде "в тот день, когда люди несли цветы к памятникам и поминали павших, это гады праздновали". Присоединяюсь к возмущению телевизионщиков - вышла вчера в город, а там кругом плакаты "С праздником, Беларусь!"
bullochka: (Default)
http://adelka.livejournal.com/280435.html
ну внесите вы за меня туда двадцатку - я с получки отдам!Потому что там - срочно... :( И тем - хуже, чем мне. :(
bullochka: (зло)
Originally posted by [livejournal.com profile] katechizis at Выступление Миланы Михалевич, зачитанное в польском Сейме
19 декабря 2010 года должно было стать праздничным днем в истории страны и в сознании людей. Логическим завершением самой свободной за последнее время предвыборной кампании, когда альтернативные кандидаты впервые за долгие годы получили доступ в прямой эфир. Однако в результате этот день стал черным, приобретя цвет спецназовских дубинок. Черным как для истории Беларуси, так и для истории нашей семьи. Всю полноту этой тьмы мы почувствовали уже на следующие сутки.

В ночь на 20 декабря сотрудники КГБ выбили дверь в нашей квартире и вывезли моего мужа, Алеся Михалевича, на тот момент еще кандидата в президенты, в неизвестном направлении.

30 часов мы не могли получить никаких сведений о том, где он находится, и только около 10-и утра во вторник мне сообщили, что мой муж в следственном изоляторе КГБ. Эти 30 часов слились в бесконечный коловорот поисков. Казалось, что это чудовищная ошибка или сон, который вот-вот закончится. Однако этот сон продолжается уже 25 дней, и каждый день приносит все более мрачные новости.

Самое мрачное - в изоляции и в неизвестности, в той сети страха и лжи, которую пытаются растянуть над нами - родными арестованных. За 25 дней мы не получили ни одного письма от Алеся (*примечание - сразу после того, как я передала это обращение, одно письмо наконец пришло, очень странное*), и то же самое происходит с большинством семей. Я знаю, что мой муж пишет только мне по три письма каждый день. Я знаю, что к нему не пропустили даже детские рисунки и поздравления с Рождеством Христовым. На этом заканчивается "я знаю" и начинается пустота.

Обыски, допросы, ремонт выбитых дверей, очередь в пункте приема передач - это повседневная жизнь нашей семьи и десятков других семей. Первый раз за 11 лет семейной жизни Рождество прошло без праздничного ужина и елочки, а вместо праздничного обеда на следующий день мы с младшей дочерью присутствовали на двух обысках. Именно день Рождества Христова сотрудники КГБ выбрали для разговора, в ходе которого мне сказали, что мой муж "неправильно себя ведет" и что хорошо было бы на него повлиять, для чего не будет проблемой организовать свидание. Я не пошла в понедельник "поговорить" и неделей позже получила официальный отказ в свидании с мужем. Наверное, кто-то решил, что у меня не получится "позитивно" на него повлиять...

Наша младшая дочь Аленка Доминика выучила слово "папа" намного раньше слова "мама". Теперь я вижу, что она его забывает. Папа для нее - это фотография, причем фотография на листовках - потому что последние семейные снимки остались в изъятом КГБ компьютере старшей дочери.

Мне задают много вопросов, на которые у меня нет ответа. Почему не разрешили свидание? Почему не изменили меру пресечения? Почему Ваш муж вообще оказался в СИЗО КГБ - он же не призывал на Площадь и физически отсутствовал на ней в момент провокации (как, кстати, и Владимир Некляев, которого избили заранее)? Алесь вернулся на место событий после разгона, чтобы помочь развезти раненых и избитых людей по больницам - разве у нас предусмотрено наказание за милосердие и оказание первой помощи? В начале этой недели я не могла найти ответа на вопрос: "Где ваш муж?"- Так как Алеся Михалевича перевели из СИЗО КГБ в другой следственный изолятор (о чем мы узнали случайно), а после вывезли и оттуда в неизвестном направлении, и на нас с детьми обрушился ужас неизвестности того самого первого дня ...

Но самый трудный вопрос из всех, которые мне задают, это: "Мама, когда папа вернется домой?"

За день до поездки в Варшаву в нашей квартире раздался звонок с уже знакомого номера КГБ. Впервые за 23 дня я услышала голос мужа. Мне обещали дать услышать его еще один раз в течение ближайшей недели, если я откажусь от поездки в Варшаву и буду молчать про этот звонок. Я ответила, что не буду молчать. Голос на той стороне трубки процедил: "Лучше молчать..."

Во время обыска гаража моя мать спросила у сотрудников КГБ: "Это что, опять 37-й год?" Ей искренне ответили: "Да нет, вы знаете, в советские времена было гораздо легче работать". Я верю в то, что они - хоть однажды за все время - были правы. Я верю, что возвращение в темноту сталинских времен невозможно. И что Польша, Евросоюз и международное сообщество используют все доступные мирные средства, чтобы добиться освобождения наших родных и всех незаконно арестованных людей.

(Я не верю этим людям и я их не боюсь, но если их угрозы исполнятся и у меня не получится самостоятельно прочитать это письмо, пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы мои дети получили ответ на вопрос, когда вернется папа).

А мы с ней учились вместе. Недолго, правда. Вот оно - моё поколение.

bullochka: (с цветочком)
Сустрэла аднакурсніцу. Яна прыйшла са сваімі дзвюма дочкамі
карцінкі з яе тут
bullochka: (с винтовкой)
Никто не знает точно
Каков исход войны
Мы спасены, конечно,
Мы все обречены
А мальчик черноглазый
Как совесть или бред
Как книжная зараза
Как символ всех побед
А в эпизоде место
Находится и мне
Да только не известно
На чьей я стороне
bullochka: (Default)
Па нашых дадзеных, з Акрэсьціна пачалі выезжаць аўтазакі і выпускаць людзей, мы ўсімі валанцерамі ўправы зараз ад'язджаем туды. Невядома што адбываецца зараз на Скарыны і Жодзіна, калі будзе інфа - званіце нам 8029 395 73 99
Відавочна, што гэта робіцца каб не даць людзям сабрацца і сустрэць нашых герояў. Адзіны плюс - людзі на паўдні меней прабудуць за кратамі.
Сувязь па тэлефоне. Мы паехалі.
bullochka: (о политике)
Originally posted by [livejournal.com profile] kilgor_trautt at 29 января, 23.00
Завтра, ориентировочно в 23.00 на свободу выйдет около 300 осужденных по административным статьям.

К сведению встречающих: скорее всего, власти используют комбинированный механизм освобождения: кого-то вывезут заранее в город и отпустят там; кого-то конвоируют в РОВД, чтобы освободить; кого-то могут выпустить прямо через ворота приемника-распределителя.

Photobucket

Разыскивайте своих родных, друзей и знакомых, накрывайте столы, и празднуйте освобождение. Хватит кислых и скорбных лиц! Улыбайтесь -- только с улыбкой можно идти к Свободе. Пусть скорбят те, кому стыдно смотреть нам в глаза, и кто скоро вынужден будет ответить за свои преступления перед народом. А нам стыдиться нечего -- наше дело правое, и Победа будет за нами! Не бойтесь пафоса, бойтесь быть безразличными!

История делается сейчас!

Разам мы пераможам!



Необходимое послесловие от 
[info]adelka : людей будут выпускать вечером в 3-х местах: на 1-м переулке Окрестина, 36; Скорины, 20; г.Жодино, ул. Советская 22-а (туда едут автобусы но нужны машины и встречающие). На встречу девчонок на Скорины, 20 просьба нести букеты цветов, да и всем остальным тоже. Еще можно бенгальские огни (но не надо петард). И нужно чтобы люди были во всех трех местах и встречали освобожденных. Координацией кого и где выпускают, количеством машин занимаются на управе: 8-017-284 50 12.

bullochka: (с винтовкой)
Пазваніла зараз аднаму вельмі харошаму чалавеку.
Ён кажа - не, не прыду на запіс. нешта настрой дрэнны. Я ведаю, як павысіць сабе настрой. Зрабіць нешта.
bullochka: (с винтовкой)
пафосного текста.
Когда сказала "желаю удачи" и покачала головой в ответ на предложение "А ты тоже приходи". Потом я плакала в трамвае - так мне стало страшно за него и за себя. Он ломает свою судьбу, я не сберегу свою душу. Не знаю, что хуже.
Божа, уратуй Беларусь.
bullochka: (с сыром)
вижу сейчас на столбах наклейку "Байкот". И чувак, размахивающий букетом. Чего хоть байкотируем?
bullochka: (Default)
Калі ад тэленавінаў сьнег выпадае ў асадак,
хоць мала хто сумняваўся ў прагнозах на гэты конт;
калі мэтрапалітэн працуе безь перасадак,
а нехта па тэлевізары ратуе ўласны азадак
з экрана ля дому з надпісам HORIZONT;

калі шмат тысяч мабільнікаў разам лічаць гадзіны,
тым болей ад іх на плошчы ніякай іншай карысьці -
стаяць і чакаць свабоды, бо выбар цяпер адзіны,
у велькім і бардза пажондным - хто б там ні трындзеў! - таварыстве;

абуць на тры пары шкарпэтак цяплейшыя боты,
на злосьць халоднай вайне й атмасфэрнаму фронту,
бо выбар цяпер адзіны - стаяць і чакаць свабоды -
ад лесьвіцы ў стылі ампір да самага HORIZONTу.

Андрэй Хадановіч





Они на площади стоят.
Внахлест сцепились руки.
Весна, студенты, боль обиды,
Старых песен звуки.
Весна, студенты - сколько лет,
Тысячелетий было!
Мы знаем все, зачем мы здесь -
И только в этом сила.
Мы знаем, мы сюда пришли
Не потому, что звали,
Не по приказу -
Потому, что нам в лицо солгали.
Не по велению вождя,
Не чьей-то волей свыше -
А только правду рассказать.
И нас должны услышать.
Ну да, невежливо кричать.
Мы это понимаем.
Но только способа иного
Мы, увы, не знаем.
Ей вы! Великие вожди!
Ну как нам достучаться
До тех, кто с правдою в упор
Не пожелал встречаться?!
Но правды нету на земле.
А впрочем как и выше.
Студенты вновь поют, кричат -
И их опять не слышат.
Их вновь, ни разу не купив,
Десяток раз продали.
Одною ложью оскорбили,
Снова оболгали...
...И будут, будут говорить,
Что это малолетки!
Что там стояли за бутылку,
Шприц и сигаретку.
Ну хоть бы кто-нибудь спросил:
"О чем же вы там пели?"
Другими сказано, что было там
"на самом деле".
Опять же, снова как всегда.
И ведь не оправдаться.
И остаеться лишь одно -
Стоять, держать, держаться...
...А через лет стопятьдесят,
В учебниках нестрашных
Напишет кто-то - про других.
Наивных и отважных.
Про тех, про глупых,
Не умевших подсчитать итога.
Про тех, кто, если сгинул сам -
И это слава богу.
А то ведь хуже, за собой
И всю страну сгубили...
...Не сохранить, какими мы
На самом деле были.
Чего хотели, и к чему
В итоге призывали,
О чем кричали, пели,
И зачем мы там стояли.
И что за сила протекла
Ручьем по сжатым пальцам,
Когда осталось лишь одно -
Стоять, держать, держаться...

ereni




ПАМЯЦІ НАМЁТАЎ НА ПЛЯЦЫ КАСТУСЯ КАЛІНОЎСКАГА
(на матыў Bella chao)

“Выбар сьдзелан, усё бясспорна, –
прасьвяшчаў, прасьвяшчаў, прасьвяшчаў эфір, –
а ў іх палатках – шпрыцы і порна,
у іх бутэльках – не кефір!”

На экране жыцьцё стабільным
абвяшчаў, абвяшчаў, абвяшчаў канал,
ды на плошчы мент у цывільным
мяне ва ўсім пераканаў.

Кожны вечар як жыць маральней
павучаў, павучаў, павучаў TВ,
а па дарозе да прыбіральні
б’юць за мараль па галаве.

Ноч на плошчы была цікавай:
як гучаў, як гучаў, як гучаў наш сьпеў!
Ды забралі за тэрмас з кавай –
выпіць залпам не пасьпеў.

Гаварылі: “Ён адмарозак!”
Ён маўчаў, ён маўчаў, ён маўчаў пра сьцяг.
“Там, на плошчы, няма цьвярозых”, –
скажуць зранку ў “навасьцях”.

“Хуліганіў, – казалі сьведкі, –
парушаў, парушаў, парушаў закон”.
А на плошчы жывыя кветкі
грэб у сьметніцы амон.

Значыць, будзем стаяць на лёдзе –
падкачаў, падкачаў надыход вясны.
Але свабода ізноў у модзе,
але свабодзе ня скажаш “годзе!”,
але свабода шчэ на свабодзе,
на свабодзе – нашы сны!

Андрэй Хаданович




Автору "Мартовских дневников"
На кухне тепло, светло, Уютно, плита, телевизор
Сижу, выходя на улицу Редко, а в сеть споро
Мороз - где-то там, в прошлом, И снег где-то там, снизу
В городе нет площадей, Только кухни и мониторы

В городе нет площадей, Я не знаю, где петь песни
Пойти туда - не дойду, Только решусь - будет поздно
Остаётся абсурдное чувство: Жаль, что горе в другом месте
Что не можешь свою солидарность Выстрадать, высказать звёздам

В интересы добавил Галича, Хоть почти что его не знаю
Понял - буду сидеть с гитарой, Зажимать ля-минор на нервах...
Тут, на кухне. А там, в отделении, Своего суда ожидает
Автор новейшей истории, Номер сто тридцать первый.


не играла на флейте неделю-руки всё не доходят.
Её песенка-на мобильнике,чтоб быстрее проснуться
SMS-ки-ночами,днем- звонки: "Кто еще на свободе?"
О, как горек воздух джинсовой революции.

Вероятно, в учебник истории только цифры войдут,
Но не эти слёзы, нахлынувшие от строчек на мониторе -
а от них западает пробел. Люди лечатся от простуд.
Передачи... Листовки... Флеш-моб... "И будь осторожнее при разговоре"

Синева залегла под глазами: по ней опознать верней,
Чем по съемкам ГБ или ссылкам из интернета.
Обновляют списки задержанных. Проверяем списки друзей.
О, когда же ты запоешь о весне,моя флейта

Булочка




Май-данность
Фоксу, Даше, Диме и остальным

Его спросили: "Ты поляк?"
И он сказал: "Поляк".
Александр Галич

Не от нечего делать - а потому, что темно,
Либо свечка в окне - либо тёмное окно,
Даже если там люстра в триста ватт и разливают бульон,
Там тебе объяснят, что на самом деле как,
Что политика - игра, а ты - наивный дурак,
И разумных доводов на этот счёт приведут миллион.

И так всё логично - мурашки аж!
Все расскажут тебе, что свобода - блажь,
Что на площадь не пойдёт, кто в своём уме.
А ты понимаешь: нет, так дальше нельзя,
От обиды и гнева закипают слёзы в глазах,
И лучше в тюрьме, чем всю жизнь по шею в дерьме.

А тебе говорят: беды не зови,
Ты хлебай помои, ты смотри ТиВи,
Ну диктатор - но людей не жрёт, не Бокасса, нет,
На улицах порядок, эх, страна хороша...
А ты понимаешь - больше нечем дышать,
Выжгла воздух ложь - в твоём дому, в твоей прекрасной стране.

А тебе говорят: всё это Запада рука,
Ты за доллары продался, а иначе никак,
Вот уже покажут вам, наймиты, кузькину мать!
Тех, кто это говорит, ты звал когда-то "друзья",
А сейчас понимаешь - нет, не сможешь ничего доказать,
Не услышат, не увидят, не поверят, не хотят понимать.

А ещё говорят: нет смысла у борьбы,
В девяносто первый год я сам на баррикадах был,
Свергнут гадину одну - готово место для сволоты другой,
А вы - толпа, слепцы, бараны, вас подставить легко...
А ты идёшь на площадь вовсе не за вожаком,
Не за президентом, не за богом во плоти - ты идёшь за собой.

Ты идёшь за собой, это твоя струна,
Да, жизнь одна - так ведь и совесть одна,
Это твоя страна, это правда твоя, это выбор твой.
Твоё оружие - воздушный шарик, окуджавский мотив,
Круглый выдох-вдох, сияющий на солнце - его попробуй запрети!
Ты отпускаешь шарик - на свободу, в голубой небосвод.

Татьяна Луговская




Пяць дзён ад рана да рана
Твой горад дыхаў з апаскай
Твой горад горад тырана
Вучы альбанскую

Ля ГУМу ўжываюць гуму
Будуюць жывы рэдут
А горад
твой горад
падумаў
“ученья идут»

Мільёны дуль у кішэні
З мільёнаў вуснаў ні гуку
Так гэта былі вучэнні
Падзякуй ім за навуку

Навуку вымавіць “годзе!”
Навуку выгукнуць “хопіць!”
Твой горад горад у горадзе
Якога ніхто не захопіць

Андрэй Хадановіч

bullochka: (Default)
ЭПИЛОГ.
15 апреля.
Ледяное стало б теплым, а горячее –остыло
В компромиссах перемирий к окончанию войны
Белым флагом с голубиной лапкой над сплошной могилой,
Если б не было нам смерти и весны…
А.Непомнящий.

Вчера над Минском весь день были тучи, а воздух всё же потеплел. Весна потихоньку отвоёвывает позиции.
Поздно вечером вместе с тем человеком, чьё имя я твердила в белом дворике на Окрестина, мы шли по набережной вдоль Свислочи, возле Немиги. В черной воде дрожало отражение совершенно сказочного Троицкого предместья на другом берегу. Молчаливо вздымался за деревьями огромный купол Оперного театра. Было в его молчании что-то сообщническое. Месяцев пять назад, забравшись туда по ржавым пожарным лестницам, в такое же ночное время с его верхней точки я смотрела на Минск.
Впереди на асфальте мы увидели рисунок мелом: ангел с огромными крыльями, на лице улыбка. И подпись:
«Портрет ангела-хранителя»
А рядом были стихи, твердо выведенные цветным мелком:

Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье,
Белых павлинов
и стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Чая с малиной
и женской истерики.
А я была его женой.

Эти стихи Анна Ахматова написала про Николая Гумилева, расстрелянного в 1921 году за участие в «белогвардейском мятеже».
В этот момент я поняла еще кое-что важное. Я ЛЮБЛЮ этот удивительно красивый город, где на асфальте пишут стихи Ахматовой. Притихший, подобравшийся, но не сломленный город, весь в маленьких траурных ленточках—молчаливом протесте. Люблю Верхний город, спрятанный, как шкатулка с чудесами, между огромными современными зданиями. Люблю гордый Свято-Духов собор, белую Ратушу с певучими часами, бронзовых Почтальона, Амазонку, Девочку с зонтиком, Фотографа и прочую братию.
Люблю людей, которые здесь живут. Пока есть кому вязать на перила черные ленточки и писать на асфальте строки Ахматовой,-- я не хочу, не могу, мне НЕЛЬЗЯ умереть или уехать отсюда (что, в сущности, одно и то же).
Мне нужно еще многое сделать в этом городе. Рассказать всем, кто захочет услышать, КТО и ЗАЧЕМ стоял на площади. Подсунуть ребятам в клубе книги Оруэлла и Булгакова, Короткевича и Орлова, Достоевского, Солженицына, Брэдбери, Крапивина. И «Балладу о книжных детях» Высоцкого—как эстафетную палочку.
Сходить 19 апреля в БГЭУ, где преподаватели заставляют одногруппников нашей Тани устроить над ней так называемый «товарищеский суд». Чтобы принудить студентов к такому позорищу, пригрозили разогнать группу и всех отчислить. Ничего, мы им устроим «товарищеский суд»! Придём с цветами, воздушными шариками, будем стоять, сколько понадобится. Спросим у преподавателей, помнят ли они такой архаизм—«совесть».
А 26 апреля надо сходить на «Чернобыльский шлях». И желательно вернуться оттуда: если меня второй раз загребут на несанкционированном митинге (шествии), меня, возможно, будет ждать уголовная статья и до 2 лет тюрьмы. Не хотелось бы: у меня здесь, на свободе, непочатый край работы.
Я кое-что задолжала своему городу и стране. Ни много, ни мало—жизнь. Жизнь без страха и лжи.
Далучайцесь!
P.S.
Мне хотелось бы закончить вот так—светло и ясно, но я не могу. Когда эта книга уже готовилась к печати, пришли плохие вести. Очень плохие.
У нашей Ирки Завадской умер от сердечного приступа отец. Его вызывали в деканат колледжа, он вернулся домой намного раньше дочери и жены. Его нашли уже мертвым.
На собрании в поддержку Тани Дедок люди в штатском задержали 11 человек, и где они—сейчас неизвестно. Я сама еле унесла оттуда ноги: мы спешили к метро, а за нами на дистанции 3-4 метра шли четверо гэбэшников. Улыбались. В открытую снимали на видеокамеру.
По всей стране идут аресты и задержания активистов.
Но мы держим сцепку! Площадь продолжается. Мы повторяем единственное заклинание, которое может помочь и нам, и стране:
ДА-ЛУ-ЧАЙ-ЦЕСЬ!
bullochka: (Default)
2-3 апреля.
Последние сутки проходили довольно-таки тяжело. Три раза спрашивали у охранников, который час. Катя жаловалась, что она не выдержит эти последние несколько часов, что они тянутся бесконечно медленно. Девчонки слонялись по камере, сидеть уже никто не мог.
Я постаралась успокоиться и представить себе, что меня ждут еще пять суток. Как Юлю Болонкину, которая лежит рядом с высокой температурой и кашлем, и грустно смотрит на наше нервное расхаживание по камере. Весь день читала книжку, даже когда слезились глаза. А под вечер люди стали отключаться и засыпать—те, кто был на это способен. Сначала Катька ныла, что ни за что не сможет заснуть,—а потом успешно свернулась под спальником и засопела.
Многие планировали не спать, общаться до 3 ночи, но это оказалось тяжело. В общем, когда охранники пришли нас выводить, они были в шоке! Вся «палата» крепко спала, как будто никто и не собирался на свободу. Нас еле растормошили.
Сборы в суматохе, прощание с грустно-грустной Юлькой, я еле собрала свои свитера и спальники, а одеяло оставила «в наследство».
Ожидание на коридоре, пока нам вернут изъятые вещи. Подписываю какую-то бумагу, что претензий не имею. Нас провожает начальник тюрьмы.
--Ну, девчонки, дай Бог вам больше сюда не попадать!
--До свидания!
-- До 27 апреля! -- машет рукой кто-то из девчонок.
3 апреля-13 апреля. Лампады. Сцепка.
Мы вышли на крыльцо, полностью уверенные, что встречать нас в 3 часа ночи никто не придет. Большинство девчонок даже не передавали информацию друзьям и родным, чтобы не беспокоить их перед понедельником. Решили, что не спеша пойдем к метро, подышим, посмотрим, как встает рассвет, пообщаемся.
Вокруг разлилась огромная глухая ночь, на фонарях висел сырой теплый туман, пахло свежей землей, дождем. Мы остановились перед крыльцом: хотелось повернуться лицом к дверям, только что закрывшимся за нами, и спеть что-нибудь эдакое.
И вдруг из-за угла показались—одна, другая, третья!—лампады и свечи. Они двигались к нам и показались мне сначала сияющим облаком. Потом я разглядела людей, которые их несли. Несколько десятков людей шли нам навстречу. Плеснули голоса, крик, смех, плач. Мы оказались в самом центре толпы, обнимались со знакомыми и незнакомыми людьми. В глаза ударили вспышки фотоаппаратов. Незнакомый дедушка тряс меня за плечи и что-то говорил. Я потом поняла, что, и взяла-таки у него алую гвоздичку.
А потом я увидела среди толпы Николая. Он стоял и смотрел на меня, свеча освещала его лицо очень ровным золотистым пламенем. И это было как рассвет, который только еще начинается, после долгой ночи.
После нас развозили по домам. Люди, приехавшие на машинах, бродили среди толпы и спрашивали, кому куда надо ехать, кого надо забрать. Незнакомые люди, приехавшие в ночь с воскресенья на понедельник, перед рабочей неделей, чтобы нас встретить.
Наверное, там, перед тюрьмой, впервые возникло у меня новое ощущение, которое потом никуда не исчезло, как родник, который не может пересохнуть даже в самую засуху.
Оно росло с каждым звонком близких друзей и далёких знакомых, которые с тревогой спрашивали, как я себя чувствую после тюрьмы, и не надо ли чем-нибудь помочь. Оно пробивало себе русло, когда я слушала новые и новые рассказы:
-как в ночь захвата наши близкие поднимали друг друга с постели звонками и СМСками—и к 5 утра уже никто из них не спал.
-как друзья, знакомые и коллеги обрывали телефоны судов и тюрем, разыскивая нас. Неимоверными усилиями пробивались в залы суда и на свидания. Неимоверными ухищрениями передавали записки. Держали связь с правозащитными организациями и независимыми журналистами: информация распространялась со скоростью молнии. Подстраховывали нас, где могли, на работах, брались за наши срочные дела, успокаивали наших родителей. Знакомились друг с другом, часами стоя в очередях, чтобы передать передачу. Менялись адресами и телефонами. Организовывали каждый день передачи, договаривались, чтобы не нести одно и то же.
После рабочего дня ехали в магазин, закупать продукты. А на следующий день—утром или в обед— снова отправлялись к тюрьмам.
-как Пашка написал открытое письмо всем журналистам государственных СМИ, чьи электронные адреса нашел в Интернете. В этом письме он просил не лгать, рассказывать правду, вспомнить о совести. И впервые, наверное, подписал своим полнымі именем и фамилией.
-как каждый день в Минске шли и идут до сих пор флэш-мобы. Как в мусорницу с надписью «БТ» возле телецентра навалили гору лапши. Как люди пришли на Главпочтамт и заявили, что они хотят помочь Минскому коммунхозу, который, судя по его иску, совершенно разорился на уборке с площади остатков палаточного городка . И выстроились огромные очереди в кассы, и каждый говорил, что вот, со стипендии (зарплаты) отжалел тысячу-две, чтобы коммунальщики не загнулись от голода.
А в Музее Великой Отечественной войны, сотрудники которого заявили, что тоже якобы потерпели колоссальные убытки, перестали давать посетителям книгу благодарностей. Потому что несколько человек успели туда написать что-то вроде: «Пришел. Память ветеранов почтил. А вам должно быть стыдно за ваш иск. Вот вам ваши тридцать сребренников». Оставляли в книге мелочь и уходили.
-Как мои друзья 25 марта ходили, по их выражению, «пинаться с ОМОНом», и стояли на Октябрьской площади живой цепью, взявшись за руки, пытались остановить военных, не дать им смять и рассечь толпу. Как вышли на улицы, черт побери, 40 тысяч неравнодушных людей! Жаль, что невозможно каждому из них сказать «спасибо» лично. Особенно тем, кто был избит, попал в больницу или тюрьму.
Как дворами, по-партизански, люди пробирались 25 марта на Октябрьскую площадь и к скверу Янки Купалы. Как знакомый мой, Андрей Ходанович, поэт, переводчик, преподаватель, срывая голос, то ли пел, то ли яростно скандировал перед многотысячной толпой в сквере написанную буквально за сутки песню «ПАМЯЦІ НАМЁТАЎ НА ПЛЯЦЫ КАСТУСЯ КАЛІНОЎСКАГА».
-Как известные философы, журналисты, учёные, писатели, музыканты составили воззвание к белорусскому народу: «Праўда и свабода альбо гвалт і хлусня”. “...Мы, беларускія інтэлектуалы, людзі мастацтва і культуры, журналісты, звяртаемся да сваіх калег, усіх сумленных грамадзян Беларусі з заклікам не падтрымліваць дзеянняў рэжыму, скіраваных супраць уласных грамадзян, дэмакратычных каштоўнасцяў, нашай культуры і мовы.
Не бойцеся! Перамога Свабоды непазбежная”
Это уже не просто родник, это чувство—как река. Чистая. Полноводная. Неудержимая. И она ширится с каждым человеком, который звонит и предлагает помощь. Таким обыденным и чуть смущенным тоном—предлагает пожить у него несколько месяцев. Найти толкового юриста. Помочь в поисках работы. Оказать врачебную помощь. Или просто приходит, молча обнимает меня, оставляет пакет с продуктами и смущенно выскакивает из кабинета.
Так вот об этом чувстве. В окрестинских коридорах я разговорилась с ОМОНовцем и он, вспоминая штурм, сказал:
«А сначала вы хорошо держались, когда сцепились так крепко все вместе! Мы даже не знали, что делать, когда вы держались друг за друга».
В его голосе сквозило невольное уважение и даже что-то вроде одобрения. Это была очень важная фраза, она многое позволила понять. С того момента и до сих пор во мне все крепнет и крепнет ощущение: сцепка никуда не делась, мы держимся крепко, как никогда раньше. И значит, все в порядке. Я в сцепке. Как и там, когда мы сели на площади: слева плечо, справа плечо, руки сомкнуты под локоть с соседями, сам вцепился в человека спереди, и кто-то так же крепко держит тебя сзади. И страх уходит: среди сомкнутых плеч ему нет места.
Я—в сцепке. Только эта незримая сцепка больше и сильнее, чем на площади. И она растет, крепнет, с каждым днем. С одной стороны я чувствую теплые плечи «сокамерников»-- всех, кто узнает друг-друга по особому «политкаторжному» кашлю и, знакомясь, представляется примерно так:
--Юра. 15 суток. Сидел на Окрестина.
С другой стороны рядом в сцепке женщина-врач, которая осмотрела меня на дому и погнала лечить острый бронхит, нажитый в тюрьме. И знакомый милиционер, который написал, что он нами восхищается, и в его доме я всегда найду помощь, если буду в ней нуждаться. И друг-преподаватель, который при встрече попросил листовок: «ну свой-то дом я точно «обслужу». И многие, многие другие люди. Как говорится, смотри выше.
Сейчас в сцепке если не бОльшая, то достаточно большАя часть нации. Надеюсь, этот процесс уже не остановить. Критическая масса достигнута. Цепная реакция пошла, но это реакция не распада, а наоборот, обьединения. Пусть медленно, пусть многие люди пока еще в растерянности и не знают что делать. Ничего, новое время откует новых лидеров. Главное—этот глухой гул подпольного протеста, который рвётся наружу. Главное—что многие люди начали думать по-новому. Да что там—просто начали ДУМАТЬ. Мы стали другими—и те, кто стоял на Майдане,и те кто стоял в очередях у тюрем. И это главная наша победа.
Тоталитаризм, как и разруха,-- не в сортирах, а в головах. Тоталитаризм—это мой отец, который слепо верит БТ. Это неизвестный коллега, «услужливо» положивший на стол моему шефу видеокассету с записью «Евроньюс». Это студент, струсивший и проголосовавший по приказу декана досрочно. Это начальник, который увольняет сотрудника, отсидевшего 15 суток, причем делает это не потому, что так уж любит существующий режим, а из страха. Из этого слепого, темного, нерассуждающего страха, который воплощен в универсальной формуле: «как бы чего не вышло».
Печально, но факт: Лукашенко в Беларуси—это было вполне закономерное явление. Тоталитарную систему не под силу установить одному человеку или даже группе людей. Для этого нужна ГОТОВНОСТЬ покорного большинства. Несвобода в стране начинается с несвободы и страха в душе отдельного человека. С готовности (и даже подсознательного желания) подчиниться, передоверить ответственность за себя, детей и страну очередному «батьке». С желания «промолчать» и «не ввязываться». С привычки жить подлостью и рабским подобострастием, унижаться, трепетать начальства, стучать на коллег, трястись за свое драгоценное рабочее место.
Но коль вся несвобода начинается с той, которая в голове, то справедлив и обратный тезис. Свобода тоже начинается в головах.
Там, на белорусском Майдане, мы обрели в первую очередь внутреннюю свободу. Когда смотрела фотографии ОТТУДА, поражалась, насколько у людей были счастливые, сияющие лица. Майдан, как грехи, отпустил наш страх. Сейчас, когда на меня пытаются надавить или запугать, я тут же вспоминаю: черная стена вокруг лагеря, белая ледяная стена на Окрестина, -- и понимаю, что сейчас вещи, которых я боюсь, можно пересчитать по пальцам одной руки.
Потрясающее, никогда раньше не испытанное ощущение внутренней свободы—вот главное, что мы вынесли для себя с Майдана. Все получилось. Мы в сцепке, и она не распадется. Пусть на площади нас было немного—но на каждого из нас приходилось 10 человек, которые не прошли кордоны, слегли с температурой, собирались прийти с утра. И как минимум 100 тех, которые носили на площадь еду и горячий чай, готовили позже передачи и флеш-мобы, разбрасывали листовки, неделями не вылезали из Интернета, составляли списки задержанных. Писали стихи и песни. Публиковали открытые письма и заявления.
А сколько на каждого из нас приходится людей, которые наконец-то начали думать, поверили в себя и свой народ—бог весть. Может, и по тысяче.
Сейчас Беларуси не столько нужен героизм, сколько элементарная человеческая Порядочность. Так и вижу рецепт от тоталитаризма: 100 мг. Порядочности на душу населения. Ежедневно.
Порядочность -- это способность отказаться от навязываемых нам правил театра абсурда и лжи. Способность сказать своё личное маленькое «нет» режиму. Не отчислять «политических» студентов и уговорить коллег этого не делать. Не увольнять сотрудников, побывавших на сутках. Не участвовать в уродских «товарищеских судах». Не писать «заказных» политических статей. Не промывать мозги школьникам. Не тянуть молодежь насильно в БРСМ.
В наших партизанских условиях и фига в кармане—оружие. Если она крепко свернута.
Народ белорусский—не быдло! Теперь я это точно знаю, и за таким знанием СТОИЛО идти на морозную нашу площадь, а потом в тюрьму. Как бы там не обернулось—я СЧАСТЛИВА, что там была. Нам было ради кого стоять.
bullochka: (Default)
30-31 марта я дневников не вела. В ночь с 29 на 30 марта мне стало очень плохо. Температура, судя по ощущениям, была под сорок, ломило все тело, на грудь будто камень навалился, дышать было тяжело. Когда среди ночи Петрович открыл окошечко, я приподнялась и единственное что сообразила сказать:
--М-мне плохо!
Видимо, видок у меня был не очень. Охранник впечатлился и предложил (!) вызвать скорую. Когда я отказалась, милиционеры принесли мне кружку кипятку, антигриппина и каких-то антибиотиков (!!). Сочувственно смотрели из дверей, как я выбиваю зорю зубами по краю кружки. И потом еще не раз в течение дня осторожно спрашивали:
--Ну, как ты себя чувствешь?
Антигриппин. Антибиотик (в упор не помню название). Спать. Встаю с большим с трудом, поэтому о зарядке приходится забыть. Девчонки поят меня чаем и соком. Эти два дня почти не помню: почти все время вязкое дремотное забытье. Только к обеду 31 марта прихожу в себя.
Тюремные записи продолжаются с 1 апреля
1 апреля (девятые сутки) Один и мед поэзии. Песнь о нибелунгах. Массаж.
Начиная где-то со вчерашнего вечера в камере вошли в моду долгие рассказы на ночь. Если в первые сутки из всех просто перли впечатления, то сейчас стало гораздо тише. У тех, кто простужен, просто нет сил громко говорить. Игры надоели. И что самое плохое—недостаток света. Вонючая параша в углу, грязный пол, недостаток воздуха—это плохо. Но свет… этот прокуренный полумрак—вот что самое ужасное. Потому что в камере невозможно долго читать, очень трудно писать. Через полчаса у тебя начинают слезиться и болеть глаза. Еще через полчаса у тебя заболит голова—и делать уже ничего не можешь. Если бы не это—всё было бы гораздо проще. Книг мне принесли достаточно и все—любимые. Со мной в камере Крапивин, Короткевич и Танда Луговская. Упорно, отирая слезы с горящих глаз, перечитывала «Гуси, гуси, га-га-га!»
Мы стараемся по очереди читать вслух. Вчера полдня читали Короткевича—«Кніганошы», “Скрыпка дрыгвы і верасковых пусташаў”. Жаль, не было в камере «Сівой легенды” и «Ладдзі роспачы”. Вчера вечером, когда ложились спать, народ долго не мог заснуть и попросил рассказать сказку. Мы с Юлькой Болонкиной долго перебивая друг друга, вспоминали нашу любимую сказку «Каменное сердце». А потом меня-таки уговорили: рассказала «Ладдзю Роспачы».
Вообще вчера был хороший день. Днем нам приносили кипяток. Удалось вытребовать прогулку – вторую за всё это время. Подышали свежим воздухом. Помню, меня поразило, насколько яркие были все цвета там, под солнцем. Все как будто светилось изнутри, аж слезились глаза. Фиолетовая куртка Любы была как ультрафиолетовая лампа. Непривычно четкие черты лица у всех. И синяки под глазами. И –воздух, много воздуха!
После улицы глаза долго привыкали к полумраку. Но до вечера все были бодрые и веселые.
А сегодня с утра всех что-то ломануло. Болят головы и суставы, нет сил на элементарные вещи—например, встать и отыскать на подоконнике витамины. Эта вялость—хуже всего. С ней надо бороться, заставлять себя хоть что-то делать, только не валяться, тупо глядя в потолок.
Сегодня утром попросили еще чего-нибудь рассказать. Что называется, девчонки сами нарвались…
Попросила всех представить, что мы находимся в средневековом замке, за окнами метель, впереди долгий зимний вечер. И пересказала, насколько смогла вспомнить, «Песнь о Нибелунгах». Народ слушал на удивление внимательно. Местами меня «забирало», и я будто воочию видела перед собой злые глаза Хагена, печальную и гордую Кримхильду, Зигфрида в роговой коже.
Потом немного вспомнила скандинавскую мифологию—рассказала про то, как бог Один добывал мед поэзии. Катя посреди рассказа заснула и приснилось ей, будто брат зовет её на какую-то ярмарку и говорит:
--Пойдем, там Один учит людей поэзии, и самые лучшие стихи будут воплощаться в жизнь!
Под вечер Юлька Болонкина взялась делать мне массаж. Настоящий спортивный массаж!-такой жесткий, что я хохотала, ругалась и орала от боли на всю тюрьму. Охранники даже сбежались посмотреть, все ли мы живы…Зато как похорошело спине и шее…Так же повезло и Яне, а потом наша Юлька устала так, что у нее задрожали пальцы, и легла спать.
bullochka: (Default)
29 марта (Шестые сутки)
С утра зверски болит горло. Но «Скорую» вызывать не хочу. Как говорят, дни, которые отлежишь в больнице, в зачет нашего «срока» не идут. Значит, больница-- это просто увеличение ареста: подлечишься –и снова в тюрьму?
К тому же, врачи «Скорой забрали нашу Вику с обожженным подбородком в больницу, а там её чуть не отказались лечить, когда узнали, что она—с Площади. Замордованная медсестра средних лет вообще сказала: «Катись-ка ты на…, тварь! Сумела на Площади стоять, сумеешь и в тюрьме прожить»
Бедный, бедный зомбированный народ! Народ, который научили ненавидеть собственных детей.
А как бы не помешала сейчас врачебная помощь! На полу спать—даже если хорошо стелиться и застегиваться в спальник с головой—все равно чревато простудой. Там сильный сквозняк. Я вроде и не мёрзла—и все равно простыла. Надо держаться, еще не хватало разболеться.
Примерный режим нашего дня выглядит так.
В 6 утра охранники ломятся в дверь, требуют выбросить мусор. Кто то вяло подымается и бормоча себе под нос что-то вроде «подобное к подобному», передает в дверь аккуратно завязанный мусорный мешок. Спим дальше. Через час приносят кипяток. С превеликим трудом поднимаются с мест человека 4. Дергаем остальных за ноги, они что-то бормочут и снова засыпают. На подносе--10 кружек. Завариваем крепкий зеленый чай, заливаем для больных кипятком «Упсарин», заставляем выпить. После лекарства снова валимся спать. Иногда вместе с кипятком приносят в ведре горячей воды, и мы ожесточенно драим пол с шампунем и бактериальным мылом.
Часов в 10 утра—первый обход. Светят в камеру фонарем, выводят на коридор. Перекличка.
После этого, чуть только закроется дверь, неугомонная Ирка с закадычной подругой Яной охрипшими голосами они начинают орать:
И Дуремар и Карабас
Им одурачены не раз…
Дальше первого куплета известной пародии на детскую песенку у них дело не идет, зато припев они скандируют с огромным удовольствием.
Дальше… дальше будут кроссворды, «Контакт», байки, рассказы о себе. В обед в окошечко постучится охранник, которого мы называем Петрович:
--Девочки, борщ со свеженькой капусткой и молодой бараниной!
И ему ответит хор нарочито тоненьких девичьих голосов, на мотив из «Бременских музыкантов:
--Ни-че-го мы не хо-тим!»
А вечером—очередной «концерт». В одной из соседних камер сидит девушка с оперным голосом: когда она начинает петь, все замолкают и слушают. Поем и мы у себя в камере. Вот наша «горячая десятка»:
«Одзірыдзідзіна”, НРМ
“Тры чарапахі”, НРМ
“Бел-чырвона-белы вожык-патрыёт”, Андрэй Хадановіч
“Прекрасное далеко”
“Крылатые качелі”
“Катюша”
“Надежда”
“Песенка мамонтенка Димы”
“Балада пра караля, які пакинуў свой трон”
“Рамонкі”
Потом ночной обход.После него, если дежурит наш Петрович, он иногда тихонько говорит в открытую «кормушку»:
-- Держитесь, девчонки! Жыве Беларусь!

Profile

bullochka: (Default)
bullochka

August 2017

S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20 212223242526
27282930 31  

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 19th, 2017 02:28 pm
Powered by Dreamwidth Studios